я люблю тебя, возвращайся

Когда ты – тот самый пацан из анекдотов тюремных алкашей и в то же время – тот самый рыжик, у которого серые кратеры вместо синяков под глазами, с концертных плакатов, жизнь стремительно набирает обороты. И дело даже не в тебе (хотя, казалось бы, отчасти), а в тяжёлой науке действительности, бесследно пропадающих днях и прокуренном балконе, вид с которого скорее напоминает пустырь, нежели окраину северной столицы. Так думал Данила, так считает и до сих пор. Он переехал в Питер, когда от двадцать первого века прошло лишь пятнадцать лет. Друзьям и знакомым говорил, что причина в шумящей быстротечной Москве – не его. Что в сам он в погоне за перспективами и удачно сложившимся будущем. Что устал. Но на самом деле – нет. Гори оно всё конём, да? Москву он всегда ненавидел. Причина крылась в Усачеве, оттого этот грустный питерец, так плотно засевший в своём одиночестве и промозглой серости дождей, его не ждал (жаловал) и вовсе. Хотелось походить на него, но больше – быть рядом с ним. Руслану, может быть, и не привыкать (а к чему?), но чем Данила хуже? Он приедет в этот город раз, другой, посетит не один бар, выучит адрес не первой улицы и засядет. Не потому, что билеты дорогие или появились дела, а потому, что уезжать почему-то не хочется. Здесь та самая эстетика романтизации, большинство его друзей, многие проекты и кликклак. Здесь толпа, меланхолия и перманентная серость. И здесь Руслан, но его, почему-то, ничего не держит. Косяки, пьянки, пыль и дождь – а на что он собственно надеялся? На моментальное решение своих проблем? Рыжий усмехнётся, встряхнёт головой, ладонью потрёт веснушчатую скулу и посмотрит в окно. Почему не исторический центр с его величественной архитектурой? Потому что Руслан. Потому что не его. А зачем тогда вообще приехал в Питер? Оставался бы в Москве. А на самом-то деле чёрт его знает. В один день просто надоело, дёрнуло, а опомнился он уже на последней станции синей ветки метро. Он сожжёт с утра яичницу (потому что готовить не умеет), пересолит её (нет, не влюбился), порежет бритвой щеку (глубоко, больно – заслужил), не угадает с погодой (тупые синоптики) и промокнет (а чего он ожидал). Но глаза при виде Усачева засияют: тот приобнимет за плечо, впустит под свой зонт, а потом будет по-любимому так рассуждать всё про всё, по-руслановски. И плевать станет на испорченный завтрак, ливень как из ведра (всемирный потоп позавидует) и жгучую царапину. Потому что внутри жжёт кое-что сильнее. Потому что Руслан коснётся пальцем раны, спросит, что случилось, и заботливо заклеит пластырем. Пройдёт год, пройдёт другой, а Усачев всё так же недоступная стена, при виде которой Данила не смог бы описать те самые чувства – не решится. Он, вроде бы, комик, но почему его собственная жизнь так сильно похожа на затянувшуюся шутку? Юноша придумает блок про оливки, и будет так, с гордостью, втирать это в одном из многочисленных выступлений. Метафора хорошая, вот только далеко не про оливки. Метафора хорошая, вот только суть кроется в совершенно другом. А Руслан (почему-то всё сводится именно к нему) оливки обожает. В мартини, в салате, в пицце, да хоть просто так съест. Даниле больно, потому что тот не понимает, а ещё, к тому же, не делится. От Сенной до Парнаса десять станций метро по прямой. От Руслана до Данилы – вечность. Они пересекутся на паре встреч, проектов, вечеринок, но личные встречи – табу, запрет. Как что-то интимное и скрытое, о чём детям не стоит знать до средней школы. Вот только они уже давно не дети, им стукнет не первый десяток. Только вот ведут они себя по-ребячески. Усачев старше его на пять лет и два с третью месяца. Только вот этого совсем не ощущается, как и его, к сожалению, присутствия рядом, а не за двадцать с лишним километров. И, по словам Высоцкого, вот только и только вот всё портят. Данила хотел бы быть героем одного из его стихов, но упрашивать сдохнуть он не собирается, а выходить в окно со своего шестого этажа – тем более. Руслан сменит причёску, цвет волос. Рыжий старается не отставать: изменит стиль в одежде, борода (не как у Миши, конечно же, но всё равно) ему к лицу. Только внутри останется прежним, оттого и вопрос: а оно ему надо? Зачем что-то менять, терпеть быстротечный поток жизни, если ты сделаешь шаг и в то же время всё равно останешься на месте? Данила предложит парню попробовать траву. А Усачев согласится, вот только не учтёт крепость. Ему захочется пить, есть, улыбаться без причины и трахаться. А с последним рыжий мог бы помочь, как бы не хотел, но предложить не осмелится. Руслан будет философствовать, а Данила наблюдать. Вот только за руслановыми губами, которые так невероятно томно двигаются. Усачев будто был скульптурой, статуей античной Греции. Вот только вместо глины – противоречия, несостыковки и разносторонность. Руслан был многогранным, новым, живым (до чего юноше ещё далеко). И хотелось тянуться. Хотелось познать все закоулки питерской души. Но висит замок, а ключ – Руслан кается – выкинул ещё в свои промозглые двадцать. Данила далеко не святой, вся его жизнь – грех (и даже не по мнению собственной бабушки), рыжий это признал и познал уже давно, оттого просто нет желания перемен, стремления к лучшему. Данила далеко не святой, но если Усачев попросит – станет. Казалось, даже Ракета не такой преданный, как его хозяин. Пёс трахает всё что движется (а всё, что не движется – двигает и трахает), но привязанность имеет дичайшую. Данила понимает: у самого либидо подскочило выше некуда, вот только действует это почему-то только на одного человека. И почему-то именно этот человек плевать на него хотел. Весну рыжий любил и не любил одновременно. Во-первых – стареет сам, что заставляет в попытках за ускользнувшей истиной теряться в жизненном пути. Во-вторых – руслановский день рождения тоже выпал на это время года. Волна бежит на этот берег, волна бежит и что-то бредит. И Данила чувствует себя этой волной. Потому что невозможно спустя столько лет всё ещё быть зацикленным на одном единственном человеке. Его психолог – квалифицированный специалист, вот только умеет он лишь заговаривать зубы и лезть в чужой карман. Иногда его слова правильные, призывающие к действию. Вот только случается это настолько редко, что чаще всего приходится самому разгребать всё своё дерьмо и отжимать ту воду, которую мужчина добродушно налил ему в уши. Усачев, как показывает практика, не такой уж и зануда, ему нужно просто немного выпить (и дунуть). И второе рыжий радушно предоставит, он же добрый, он же друг. У Руслана перманентно грустные брови, и поначалу его даже жалко. Только вот Данила такой же, о чём сам не подозревает. Потому что Усачев видит, Усачев спрашивает. Значит – всё стало хуже. И это почти как Саймон говорит, вот только Усачев упорно молчит и прячется. А Данила не может – не привык. Руслановы зубы блеснут фальшивой улыбкой. Потому что сам он думает, что пустышка (внутрь себя не пускает). Вот только рыжий копает глубоко, так, что уже хочется сдёрнуть все маски, порвать цепи, сломать замок. Так, что почему-то хочется подпустить ближе, да вот только почему-то страшно. Руслановские вопросы – одно сплошное почему. Почему такой отдалённый, хотя живут в одном городе. Почему такой тихий (постоянно приходится спрашивать, наклоняясь ближе). Потому что некомфортно. Потому что неизвестность пугает обоих. Данила даже пробует как-то перебраться поближе к усачевскому логову. Да вот только не выдерживает, но не уходит. Потому что терпит, потому что привык. Усачев готовит прекрасно. А ещё в тайне ото всех любит пить. И это не дешёвое данино пиво по акции. Это – дорогое вино, долгой выдержки, или шампанское с громким названием. И пьянеет, к сожалению, быстро. Потому что взрослый ребёнок. И просит остаться на ночь, потому что «Ну уже поздно, куда ты пойдёшь, я за тебя волнуюсь, не надо». А у Данилы язык не поворачивается сказать, что живёт он в соседнем через улицу доме. Руслан мирно посапывает, когда ладонь рыжего проходит сквозь густые пряди. Рядом – заранее приготовленная вода и аспирин, потому что Руслан не из сильных (и это он сейчас про выдержку). Почти невесомый поцелуй в губы. Просто чтобы что-то почувствовать, он не будет заходить дальше. Данила уходит из квартиры с первыми рассветными лучами. Потому что не выдерживает. И сейчас больше нет сил терпеть. Он прихватывает с кухни открытую бутылку вина. Признаваться себе не хочется, но это из-за привкуса руслановых губ. Белые ночи для бедных, но банковском счету юноши семизначное число. Богатым он себя не чувствует – потому что душа тонка и прогнила. От недосказанности. Усачев просыпается из-за хлопка двери. В воздухе – разочарование, скорбь и недосказанность, а на губах – чужая слюна. Он облизывается и бьётся головой об стенку. Потому что упустил. За всю оставшуюся ночь глаза сомкнуть не удаётся. Рыжий – то ли нарочно, то ли случайно – забыл свою полюбившуюся пачку сигарет. И курить их почти что сладостно и больно. Потому что это единственное, что не даёт сойти с ума. Не даёт погрузиться в размышления и собственные фантазии. Потому что Усачев не курит, но, кажется, из-за печальной череды событий, сложившихся друг за другом, как домино, в его жизни, скоро начнёт. — Вернись ко мне. И Данила делает вид, что не слышит. У Руслана сложный характер, оттого его сложно терпеть. Но Данила свыкся ещё на первом году их знакомства. Казалось, это произошло ещё вчера: вот он, а вот Руслан. Только смотреть в зеркало и осознавать, что он уже больше не тот худощавый жухлый подросток, с надеждой в глазах и сердце, с трясущимися и потными руками наперекор, даже как-то грустно. Несомненно, он многого добился. Вот только почему юноша умалчивает, что потерял ещё больше? Сигареты крепчают, как и пустота в душе. Целые дни он пытается: тормошит себя, побуждает хотя бы поесть, написать материал. Телефон гудит от множества уведомлений, только вот всё – общий чат и соцсети. И ни одного упоминания Руслана. Возможно, так даже лучше. Только вот зачем он тогда переехал, чтобы быть рядом, если его не пускают? Зачем так упорно ломится в закрытую дверь, бьётся об кирпичную стену? Потому что сам Руслан – это кирпичи. Его история воспоминаний, мгновений, слов и чувств – отдельные блоки, которыми выстроена его жизнь. И возможно, если бы Данила посмотрел получше (на ситуацию со стороны), то заметил бы, что стена одиночная. И если её не сломать (не ломаясь самому), так обойти. Он ездит на метро и однажды случайно ловит понурый взгляд в соседнем вагоне. Когда всё так сильно изменилось? Когда полетело к чертям? Выходить Даниле не надо, но он буквально выбегает из почти закрывшихся дверей вагона на следующей станции вслед за знакомой фигурой в сером плаще. Потому что терять не хочется. Потому что себя уже потерял в этих серых, стальных омутах. Рыжий окликает его на эскалаторе, распихивая людей во все стороны. Просит прощения, цепляется за воротник. И получает пальцы в своих волосах, треплющие солнечные пряди. Делать он этого никому не разрешал, но если Руслан так хочет – пожалуйста. Удача избегала юношу всю жизнь, но сейчас почему-то пугающе распахнула свои объятия. И Данила в них упал. Он имеет право побыть в них хотя бы пару секунд за все свои дерьмовые прожитые годы. Он имеет право быть хуёвым, когда под столом в кафетерии позволяет себе столкнуться коленями и не отдёрнуть их. Когда шутит специально глупо, потому что знает, как Усачеву тяжело. Потому что глазами ловит сокрытую улыбку, но на самом деле хотелось бы губами. Он – рыбы, Руслан – телец. Совместимость идеальная (Поперечный, как малая школьница, грезил гороскопами специально), вот только достичь её почему-то трудно. Сам по себе человек цел всегда – оттого бредни про вторую половинку клишированы. Но без Усачева юноша как будто был не тот, не находил места. Это он понял, когда не первый раз за день его спросили, мол, что с ним? А рыжий и сам не знает. В голову ударило что-то, и эта зацикленность не отпускает не первый год. На этой встрече они оставили что-то, что глодало их, казалось, вечность. За столом две неполные кружки с кофе и крошки. Только вот Данила потерян. Он одновременно хочет, и закричать, и лишить себя возможности говорить (скорее уж чувствовать). Одновременно хочет, и втиснуться к Руслану, и переехать обратно в Москву. Там – Миша. Он дед, но не старый, скорее – опытный. Даст совет, напоит пивом. И кот его – тоже понимающий. Данила хотел бы кота. Но в квартире лишь собака, скрашивающая одиночество, и грёзы о Руслане. Как холодной ртутью имя Усачева перекатывалась во рту, иглами впиваясь в язык. И больно и хочется больше, повторять и вредить себе соответственно. Потому что чувствовать (он не побоится этого слова), любить больнее. Потому что перетерпел. Потому что перерос слёзы при каждом ранении. Потому что плакать уже незачем и нечем. Рыжий мог сколько угодно шутить, скрываться, отмахиваться. Разные улыбки на каждый случай в его резервуаре. Вот только он не учёл одного: со стороны юноша себя не видит. Оттого всегда упускает тот факт, что глаза его выдавали каждый раз. И друзья просто не спрашивали, потому что не хотели тревожить. А Руслан… Что Руслан? Руслану, кажется, всё равно и подавно. Хотелось надеяться, хотелось верить. Только почему-то напрасно. Однажды Данила не выдерживает: срывается в Москву под предлогом очередных съёмок. Только ничего нет, он заврался не только себе, но и окружающим. Хотелось верить, что это всё – просто атмосфера города. Что, как бы он там не хотел найти себе места – просто не смог. И вина это не Руслана и вовсе. Ему знать не стоит. Не сработало, не вышло – так бывает, это жизнь. И она в пизде, и сам рыжий в пизде. Кшиштовский промолчит. Один раз, другой, когда из даниных размышлений юношу не вывести. Но на третий раз окликнет и даст взбучку. Рыжего бить он не собирается: никогда не мог поднять руку на протяжении всего их знакомства, какую бы тот херню не творил. Но словесно он нервы потреплет. Достучаться до рыжего можно, правда, сквозь оскорбления и лекции. А потом, когда тот очнётся от яростных речей – внушать ему истину. Потому что по-другому нельзя. Потому что по уши повязший в своём дерьме Данила – тот ещё слепой. Потому что нужно сначала довести юношу до слёз, а потом, как родная мать, успокаивать, слушать. Потому что, чтобы внушить, донести до него правду, нужно постараться. Для всего нужны силы, только вот Данила слишком рано сдался. Оттого и вся эта ситуация для Миши выглядит глупо. Эти двое созданы друг для друга, не иначе. Но также они сидят, нахохлившись, обиженные, отвернувшись друг от друга, что ничего не происходит. Что всё решится само собой (скорее пройдёт). Но как бы ты не был напуган, в воздухе по традиции висит немое обязательство первого шага. И Данилу приходится выпинывать из мишиной квартиры, купив ему билеты домой. И дом не тот, где он живёт один, на рознь с собакой. Не его одинокая холодная квартира, которую он заполнил чем только можно, чтобы не чувствовать себя одиноким, не ощущать эту ложь в воздухе (но юноша являлся её главной причиной). Дом – Руслан. Дом – там, где молча, терпеливо ждут, горделиво пряча свои чувства и пытаясь создать иллюзию равнодушия. Только не наплевать совсем. Руслан не говорил, что любит рыжего или тот вообще ему симпатизирует. Руслан не говорил слова уважения, благодарности и восхищения. Потому что тот нем, а Данила слеп. Потому что на этом строятся их высокие трудные отношения. И вместо слов – намёки, действия. И вместо правды – сокрытие. И больно, и глупо, и противно. Вот только в этом мире они не одни. И игнорировать эту проблему вечно не получится. Поэтому есть Миша, готовый разгадать, помочь. Поэтому есть Миша, который скорее выступает негласным семейным психологом с двух сторон, нежели близким другом. И ни один из них не знает, что вечность говорит о другом. На пороге руслановской квартиры веет холодом, как и в руслановых глазах его не ждут. Данила стоит один, с бутылкой лучшего любимого Усачевым вина наперекор дрожащей стыдобе. — Прости, — он говорит. — Мне нужно было время. — Зачем? — на Руслане футболка, которая больше его в два раза. Её хочется отдёрнуть, сорвать. Потому что каждый сантиметр тела – любим и жалован. Потому что его та самая родинка в сгибе ключицы сейчас выглядывает, провоцируя. И держать себя в руках действительно сложно, потому что это становится последней каплей. — Ты прекрасно знаешь. Потому что один человек показал мне, что я слепой. Потому что я взглянул на ситуацию с другой стороны. Потому что, блять, терпеть себя не могу. Но недосказанность – тем более. Потому что- — Хватит, — перебив. — И иди сюда, я терпеть тебя не могу на таком большом расстоянии. Между ними не больше метра, но вот даже это остаётся незначительным, где-то за пределами сознания. Ближе, чем вплотную. Вот так на все свои и руслановские «почему» Данила нашёл свои «потому что».