2.0

Намджун ездит на лекции по астрономии, ходит на дополнительные по метафизике и говорит об Абраксасе. Чимину, если честно, никогда не было интересно ничего из этого. Кроме Намджуна. Зрачок объектива ловит толпу в строгих пиджаках и брючных стрелках на фоне натянутого стенда с темой конференции. Намджун улыбается в камеру, стоит тепло и близко, потому что участников много, а в кадр поместиться надо всем. И Чимин думает, что камеры давно устарели. Думает, что фоторужья ловят только цвета и форму в плоском два-дэ качестве, когда пора бы уже научиться ловить не только картинки, а что-то из ощущений. Это могли бы быть маленькие флешки, на которых можно хранить вкус любимой пиццы или мороженого в парке аттракционов, тяжесть солнца на коже в середине июля или царапающий гравий сломанных под ногами ракушек и мягкие укусы волн. А еще можно было бы записать тепло чужой руки на талии и натяжение скул от улыбки, а потом включать как диктофон в не очень удачные дни. Чимин думает, что это было бы разработкой века. Так много уходит на то, чтобы найти способ хотя бы немного продлить в себе молодость, и будет тратиться не меньше, чтобы сохранить большую часть жизни не в фотокарточках, а в эмоциях и чувствах. Но Чимин живет не в то время и не с теми условиями, поэтому приходится только запоминать. С щелчком вспышки Намджун отходит дальше, а Чимину остается только успеть захлопнуть клапан, чтобы ни одно из пойманных ощущений не выветрилось. Чтобы осталось с ним как можно дольше. Намджун говорит: «начнется через десять минут». Говорит: «пошли», — и отворачивается, открывая брошюру со списком докладов. А Чимин смотрит на обтянутые темно-синей тканью длинные ноги, ведет стежком взгляда дальше, выше, по узкой талии, широкому развороту плеч, чтобы споткнуться у белой полоски воротника рубашки и выдохнуть. Следующий стежок задевает странно беззащитную кожу шеи и темную кромку коротко остриженных волос. Чимин думает, как мог бы сделать полшага вперед. Думает, какой бы была на ощупь чужая кожа, веди он пальцами вдоль линии шейных позвонков до основания волос. Может представить, как Намджун наклоняет голову назад, закрывает глаза и подстраивается под касание. Представить, как цепляет длинные высветленные пряди на затылке, чтобы после обмотать петлями вокруг собственных пальцев и слабо потянуть на себя. И вокруг никого и ничего. Только запахи и ощущения. Чимин даже закрывает глаза, чтобы подкрутить интенсивность и не столкнуть картинку. Россыпь мурашек бежит от запястий до лопаток, и Чимин думает, что это где-то на уровне осязательных галлюцинаций. Слишком ярко и по-настоящему, чтобы быть просто частью воображения, но... ...но Намджун все еще на него не смотрит и что-то говорит, а Чимин совсем не слышит. Не может, когда пульс разгоняет со скоростью разжимающейся пружины, а все вокруг обесценивается и проваливается кратерами воронок под ногами, потому что Намджун буквально на расстоянии полушага, и это так близко, что практически нечем себя остановить. Но между «могу» и «сделаю» лежит усталое и изношенное, как сами Мойры, «нельзя». И Чимин хлопает себя по рукам, вдавливая ногтями полумесяцы в кожу ладоней, потому что боль — все еще лучшее стоп-слово. По крайней мере, сейчас. Намджун улыбается собственному предвкушению, задевая эмоциями шумный зал, и разворачивает к своему месту, а Чимин идет следом и думает, что это искусство — каждый раз выбирать тех, кто смотрит на сто восемьдесят от тебя. Думает, что в этот раз дно еще дальше, еще ниже, ведь Намджун редко разочаровывается в людях, потому что никогда не был ими по-настоящему очарован. А Чимин устал разочаровываться. Поэтому год назад он открывает абонемент в библиотеку, удаляется из ненужных чатов и знакомств, освобождает полку для новых конспектов, чтобы вычеркнуть себя из ночной жизни кампуса и вписать в дневную, учебную, где больше абстракции, чем телесности. А после заполняет собой все списки, где есть строчка с каллиграфическим или механически отпечатанным «ким намджун», чтобы быть еще ближе и понять, что, черт возьми, он делает не так, и как надо. А спустя пару недель Чимин позволяет себе быть честным, потому что собственное самовнушение покрывает все, кроме простого факта, что вся его увлеченность, будь то философия неоплатоников или законы термодинамики, — всего лишь отражение, отпечаток чужой эмоции. Не самостоятельный и полностью зависимый от того, кто его оставляет. Поэтому, когда Намджуна нет рядом, то отражаться нечему. Чимин думает, что пора с этим заканчивать, думает, что Намджун все равно скажет что-то вроде «прости» или «мне жаль», или «ты обязательно найдешь кого-то лучше», и Чимин бессмысленно следует за стрелкой, утыкающейся в «а может быть», не чувствуя, что траектория давно замкнулась в кольцо, и это уже пятый круг. Эйнштейн говорит, что безумие — это делать одно и то же и каждый раз ожидать иного результата. Чимин не считает себя сумасшедшим, когда думает, что полюби он Хайдеггера и квантовую физику так же, как Намджун, то где-то по касательной этих общих интересов они обязательно пересекутся. Хотя бы траекториями. Если даже у обезьяны с печатной машинкой есть миллионная вероятность случайным набором букв собрать текст Гамлета, то у Чимина тем более есть возможность однажды переместить объектив чужого внимания с мертвых философов на себя. Ничего от сумасшествия, думает. Просто нужно чуть больше времени. Хосок говорит: «тебе еще не надоело?» Говорит: «год уже прошел», — и в голосе у него наросшая на костях усталость и что-то еще, просто Чимин не знает, каким словом можно обозначить контур, но понимает, о чем это, с полувзлета интонации, потому что собственный голос, запутанный в пустоте комнаты, звучит так же, когда в голодную тишину вбивает беззащитное «хватит», как табличку на дверь. Или предупреждение. Жаль, что это «хватит» ни от кого не спасает, ничего не объясняет и, кажется, совсем не держится ни на одном из крепежей, поэтому в двух случаях из трех валяется под ногами, забытое и ненужное. И Чимин хочет сказать, что ему надоело. Сказать: «я понимаю», — но не говорит, потому прекрасно знает, что завтра придет в университет и сядет рядом, чтобы согласиться на все, что Намджун готов ему предложить. Чимин думает, что все его попытки быть ближе, как записки на слое пыли, и чем толще слой, тем ярче надпись, но это также означает, что читать ее просто некому, потому что Намджуну слишком идет любовь в бесконечность идей, чтобы найти что-то привлекательное под невыразительным контуром человека. И Чимин тоже очень хотел эту любовь примерить. Он даже попробовал. В самом начале, год назад. Просто любовь в Намджуна сидит намного лучше. Размер в размер. И Чимин борется со всеми своими чувствами не как человек, который знает, что может победить, нет. У его борьбы лозунг из усталости и «я больше не хочу», выведенным фломастером на картоне. Возможно, это уже шестой круг. Намджун аккуратно касается пальцев, проводит по костяшкам и говорит «чимин». Говорит: «вставай» и «наша остановка». А Чимин жмется ближе к боку и крепче сжимает чужую руку в сгибе собственного локтя. Они едут уже пятнадцать минут, и этого больше чем достаточно, чтобы прирасти к Намджуну от плеча до колен. Чимин не хочет никуда уходить. И двигаться не хочет. И глаза открывать — тоже. К черту этот новый парк. К черту весь их план на выходные из семи пунктов. К черту вообще все, когда можно просто так лежать на чужом плече с закрытыми глазами, рифмуя выдохи. Говорит: «не надо». Говорит: «давай поедем до конечной», — и находит свою руку в узлах чужих пальцев. Автобус останавливается. Люди безликой и многоголовой толпой уходят, а вместо них приходят новые, вроде другие, но такие же безымянные, как волны пустых островов, на которых нет никого, кто мог бы дать им имя. Двери закрываются, и автобус едет дальше, а Чимин смотрит на переплетение их рук и думает, что мог бы сохранить это фотографией и поставить себе на экран блокировки. Или на основной экран, а лучше и туда, и туда. Мог бы размножить и распечатать, чтобы обклеить всю комнату. Намджун говорит: «знаешь». Говорит: «сначала я думал, что ты просто очень тактильный и тебе нужно внимание. много внимания. все, если быть точным», — смеется, и Чимин чувствует этот смех вибрацией на собственной щеке. — А что думаешь сейчас? — А сейчас я думаю, что сначала ты приучиваешь других к себе, а потом вырабатываешь у них привычку быть рядом. Хотеть быть рядом и ждать твоего внимания. И уже не понятно, кто нуждается в нем больше. Чимин поднимает голову, чтобы поймать на полпути асимметрию улыбки так близко к себе, что нужно пару вдохов на заземление. Говорит: «а ты». Говорит: «у тебя тоже есть эта привычка?», — и почему-то кажется, что голос не дошел до слов, кажется, что ему не хватило сил на звук. Но Намджун отводит глаза в сторону и вверх, поднимая правый уголок губ чуть выше левого. Говорит: «мы знакомы намного дольше, чем нужно для создания привычки». Говорит: «кажется, ты немного перестарался», — и опять возвращает взгляд на Чимина. На фоне тормозит автобус, с шипением открываются двери, а на периферии двигаются цветные пятна маек/рубашек/волос, а Чимин не замечает, не видит и не слышит, потому что чужие слова с грохотом падающих домов оседают где-то под ребром, поднимая столп пыли. И Чимину нужна грандиозная уборка и перестановка убеждений. Чимин думает о том, что обошли молчанием. Думает, что сам так много прячет в тишине, поэтому сейчас ценность не озвученного, завернутого улыбкой и теплом между сплетенных рук кажется больше, чем все, что можно было бы произнести вслух. Говорить больше ничего не хочется. Автобус уводит в безызвестное «конечная», координаты которой никто не знает. Стройную симметрию многоэтажек заменяет взбитая асимметрия деревьев, и Чимин думает, провожая взглядом пустоту тротуаров и прислушиваясь к тишине полупустого автобуса, что, возможно, просто возможно, его указательная на «а может быть» всегда работала исправно.