Чайная роза

Ефим был молод. Каждый день я смотрел на него и думал: да, ему точно девятнадцать, по нему видно. Он был всегда весел, непосредственен; он любил рейвы, разбирался в трендах инстаграмма и порой говорил слова, которые были не совсем понятны. И вроде бы разница в десять лет не должна так сказываться, но аскетичный образ жизни и полное отвлечение от мирских проблем создавали мне проблемы с коммуникацией с ним. — Слушай, а как тебе сегодня рубашка Владимира? Это зара? Так хорошо сидела на нём, может и себе купить, — произнес он немного мечтательно, вспоминая сегодняшний облик судьи. Я не помнил, во что они были одеты и с трудом вспоминал даже их комментарии о моём блюде, потому что главное — вкус. — Ты же не носишь рубашки. — Ефим резко перевёл взгляд со стены на меня, удивленно уставившись. Наверное, частая смена настроения, яркие эмоции и отсутствие попыток скрыть это тоже выдавали в нём молодость. А может, это не проявление молодости вовсе, не знаю, сам не страдал. Но почему он вдруг так на меня посмотрел стало интересно: — Чего уставился? — Ты замечаешь, что я ношу? — Тут я слегка оконфузился, но вида не подал. И правда, заметил. Сам себе удивившись, ответил: — Ну, мы живём вместе, учувствуем в одних конкурсах, то сё. Наверное, и заметил. Ефим был молод, но не так глуп, как мне порой казалось. Если бы кто-то однажды спросил, почему я заинтересовался им, ответ был бы прост: я экспериментировал с тысячами вкусов, но не текстурами, а сделать панна коту из авокадо — это удивить меня. Ефим удивлял и был удивительным.

***

Обычно после очередных чёрных фартуков у нас был день перерыва. Это был святой день, потому что от кухни не так устаёшь, как от многочасовых съемок и ещё более долгих интервью. В основном все отсыпались, а некоторые учили рецепты. Я честно признаюсь, что классика не моё призвание, и в основном проводил выходной как большинство — отдыхал или минимально трудился, чтобы не потерять настрой. Но сегодня ночью мне пришло в голову новое сочетание, которое хотелось попробовать, поэтому в шесть утра я уже не спал, сидя за ноутбуком. Ефим ещё спал, а я думал, что он, наверное, как и всегда, предпочтет потратить выходной на рейв или встречу с друзьями. Ефим был молод и весел, Ефим был совсем не похож на меня. Но он сделал соус из укропа. А ещё у него был чуткий сон и он проснулся от звука клавиш. — Какого черта, Канарян? Ночь на дворе, чего тебе не спится, — он сонно привстал на кровати, потирая глаза. Крашеная челка смешно топорщилась, а лицо выдавало недовольство ранним пробуждением. — Сейчас почти семь утра. Это не ночь. — Пока темно — ночь. — Тогда тебе лучше не уезжать на север. — Это ещё почему? — Там полгода ночь, полгода — день. — Ты хочешь мне школьную программу рассказать среди ночи? Чего тебе приспичило? — Голос был уже более бодрый, он внимательно смотрел на меня, ожидая ответа.  — Чайная роза. Взбить, сделать мусс. Жасмин — желировать со сливками. — Я не был самым внимательным человеком в мире и плохо разбирался в эмоциях, но Ефим был молод и не умел их скрывать, я же говорил. Он откровенно раздражен столь ранним пробуждением. — Канарян, ты придурок? Это не подождет до приличного времени? Иди если ты так хочешь, иди и готовь. Только спать не мешай. План Ефима по заполучению сна был не так плох, если бы не одно «но»: стоял ноябрь, а роза и жасмин цветут в июне. — Как только найду того, у кого есть цветы. Ноябрь. — Я пожал плечами и возобновил поиски, но и сам понимал, как они тщетны. Природа непреклонна и не хотела дать мне осуществить идею. Ефим вернулся в исходное положение, пытаясь уснуть, но ничего не вышло: — Слушай, кулинарный маньяк, если я достану тебе цветы, дашь поспать? — Он похож на недовольного ребенка, готового сделать что-то назло родителю, потому что ему не дают поиграть в компьютер лишние пятнадцать минут. — И как ты это сделаешь? — Ботанический сад, Эдик! Мы в Киеве, а не на краю земли. Идея вдруг показалась гениальной, а я не понимал, как не догадался сразу. Ефиму для этого потребовалось пятнадцать минут безуспешных попыток доспать положенное время. — Есть проблема. Сегодня вторник. — Тоже мне проблема, это же не пятница. Чёрные фартуки в пятницу будут. — Сегодня сад не работает. — Ты не успокоишься, да? — Я перевёл взгляд с вкладки на ноутбуке со страничкой ботанического сада и посмотрел на Ефима, который будто что-то не договорил. Он, впрочем, понимал людей лучше меня, а потому ему хватило этого взгляда, чтобы продолжить: — Понял. Глупый вопрос. Ефим лениво встал с кровати, снял телефон с зарядки и вышел из номера, ничего мне не сказав. Это было странно, потому что прерогатива молчать из нас двоих принадлежала мне. Он удивлял мелочами. Кравченко вернулся в номер, сложив руки на груди, смотря на меня очень недовольно. Улица всё ещё погружена во тьму, не позволяя мне видеть белобрысого в полной мере, единственным другом мне оставался свет от экрана ноутбука. — Ну, и чо ты расселся? Собирайся давай, у нас есть полчаса на сборы и полчаса на дорогу: если мы не доберемся до сада к половине восьмого, судьба твоя ждать цветочков до лета. — Видно, что, не желая сейчас отвечать на вопросы, Ефим направился в ванную. Удивлял.

***

В семь утра дороги Киева ещё не загружены: город начинает просыпаться буквально на глазах. Мне с детства нравилось это время, когда свет в окнах домов только загорается и сонные водители машин уже пытаются ими управлять, стараясь успеть доехать к месту назначения до пробок. Сегодня один из этих водителей — я. И мой пассажир, залипающий в ленту социальных сетей. Мне досталась возможность украдкой наблюдать за ним боковым зрением: как он слегка улыбается уголком губ, отвечая на сообщение, как его пальцы быстро листает новости, как поднимает бровь. Порой у меня складывалось впечатление, что другие люди лишь мимы и вовсе не испытывают эмоций, в отличие от него, иначе как объяснить то, что я вдруг начал замечать всё это? Я взглянул на собственное отражение в зеркале заднего вида и не знал, что испытываю: губы не кривлю, бровь не выгибаю. Он один такой яркий? Мерно ведя автомобиль по просыпающимся улицам столицы, мне всё же пришлось нарушить молчание, царившее с той самой минуты, как Ефим сказал, что нужно собираться. — Объяснишь, зачем мы едем туда, если сад закрыт? — Для кого-то закрыт, но для нас все двери открыты, — Ефим нажал кнопку блокировки телефона и заговорчески улыбнулся, смотря на меня с типичной для него приподнятой бровью. — Мой дядя работает там. Сад закрыт для посетителей, но уход за цветами никто не отменял, потому работа продолжается. Рабочий день начинается в восемь тридцать, потому дядя сказал прийти раньше, до прихода остальных работников. Он был не рад столь раннему звонку, но согласился помочь. У них есть секция с теплицей, а в ней как раз роза и жасмин. Но нам нужно будет делать всё быстро. Я довольно хмыкнул, ничего не ответив. Этот парень мог буквально всё. А может жизнь в девятнадцать старается всеми силами помочь.

***

Нежные лепестки цветов будто сами ластились, стараясь получить как можно больше внимания. Я аккуратно срывал бутоны, помещая их в пластиковый судок рядом друг с другом. Чем аккуратнее это делать, тем меньше они будут мяться. С цветами нужно быть таким же нежным, как с любимым человеком. Ефим задумчиво стоял рядом, также аккуратно срывая бутоны. Он молчал, что было необычным для него. Он практически маниакально сначала гладил подушечкой большого пальца лепестки, будто стараясь приласкать цветок, а потом отрывал его, разрывал связь, помещая в пластиковый контейнер. Я не любил прерывать размышления, но мне было слишком непонятно находиться с ним в тишине: — О чём ты думаешь? — Ефим вздрогнул, посмотрев на меня с немым вопросом. — О чем ты думаешь? Ты редко молчишь. Мне интересно. Ефим вдруг снова ожил и стал таким же, как раньше: веселым и непосредственным — молодым. — Думаю, что за тобой должок, Канарян.

***

Если не рассматривать в контексте конкурсов, то мне не нравилось спешить на кухне. То есть, я мог работать быстро, когда это касалось обслуживания посетителей, но когда это касалось души — я не торопился. Когда это касалось цветов, то мне хотелось быть еще медленнее. Ефим тоже напоминал мне цветок, даже скорее — бутон. Распускающийся, свежий, с ярким ароматом. Со временем на конкурсах он менялся всё больше, он не боялся нового. Многие считали, что это моё влияние, а я считаю, что дело в его сердцевине, в самом ложе, которое и хранит весь аромат цветка, всю пыльцу. Ефим был молод и открыт миру, но не настолько, чтобы мир разгадал его суть. — А может вместо желатина агар добавить? Стабилизировать сложнее, но текстура нежнее. Мы стояли на кухне, экспериментируя с идеями. Цветов немного и хотелось сделать как можно больше, реализовать по максимуму из минимума. Ефим удивлял. Сегодня тем, что остался со мной. Не пошел на рейв, не встречался с друзьями. Вместе со мной перебирал бутоны, думали о рецепте, вкусах — разговаривали. Я не знаю, как мы начали общаться, почему начали стоять на парных конкурсах вместе. Наверное, по принципу притягивающихся противоположностей. У меня эмоций было мало, а его хватало на двоих: на меня и на него — на нас. — Нет, ну ты представляешь? Вот я тебе серьезно, если бы Толик и тогда не ушел, то всё — встретились бы с ним в финале! И — отвечаю! — не потому, что он такой весь дофига кулинар, просто живучий гад. — Ефим в свойственной ему манере поджал губы, смотря на меня в ожидании ответа. — А может пектином? — Да нет, варенье какое-то получится.

***

Вечер в ноябре накрыл Киев своей тьмой рано — к семи мы уже сидели с включенным светом, пробуя полученные вариации десерта в своём номере. — Почему ты остался сегодня? — Неожиданно даже для самого себя спросил у него. Ефим тоже удивился, посмотрев на меня как-то очень странно. — Так ты же мне должен. — Я не понял связь его пропущенного веселья с друзьями, что, видимо, и отразилось на моём лице, потому он добавил: — За проход в сад. Ты должен мне. И я намерен это получить! — И что же ты хочешь? Ефим приблизился ко мне с какой-то дьявольской улыбкой и зловеще произнес: — Твои усы. — Чего?! — Я вдруг подумал, что это была не такая уж и хорошая идея, не такая и нужна. Подождал бы весны, так нет же — приспичило! А сейчас без усов окажусь. Из-за чего, из-за идеи фикс? И отказываться, что называется, не по-мужски… — Да чего ты, чего ты, боже мой. Больно мне надо тебя без усов оставлять. А вот уложить их, — Ефим забавно подвигал вверх-вниз бровями, что мне не оставалось ничего, кроме как сдаться. Но только после клятвенного обещания не оставлять мою верхнюю губу лысой. В конце концов, это даже слишком малая оплата за жасмин в ноябре. Руки Ефима нежные, мягкие. Будто ни разу не обжигал о противни, пар от своих кексов или ещё чего. От него пахнет древесным одеколоном, жасмином и слегка розой. Он пах сегодняшним днём. Взгляд Ефима сосредоточенный, но задорный: ему досталась игрушка, с которой можно вытворять что-то давно желанное. Я не знаю, почему ему так захотелось что-то сделать с моими усами, но сейчас он орудовал щеточкой и воском, расчесывая жесткие волоски из стороны в сторону. Его лицо было близко и, клянусь, сегодня я делал что-то странное для самого себя уже не впервые. Я перехватил его руку, отведя от моего лица, заставляя поднять удивленный взгляд глаз напротив на себя, и приблизился к его лицу, не разрывая зрительного контакта. Его лицо было близко ещё секунду, а потом я наконец закрыл глаза, целуя его губы. Его губы были на вкус как чайная роза и сигареты рич.

***

Эдик был взрослым. Каждых день я смотрел на него и видел, какой он серьезный, непреступный. Каждый день он удивлял вкусами своих блюд. Каждый день он приоткрывал тайну вкуса чего-то нового. Сегодня он открыл тайну вкуса его губ.