Ханахаки. Деконструкция

— А пастушок-то влюбился! — Да, да! Смотрите! Девицы склонились над прялкой, шушукаясь. Молодой пастушок, главный добряк деревни, по слухам тяжко вздыхал уже с неделю, мечтательно разглядывал облака и плел венки. Даже не развлекал никого по вечерам своей игрой на жалейке. Явно дело неспроста! — Ой, девоньки, а в кого же он влюбился? — Уж не в тебя ли, а? — Ой, да ну вас, девоньки! Наперебой посыпались имена, как горох из худого мешка. Каждой приятно бы было, но признаваться никто не хотел — простоват был пастушок, жил в старом доме без отца-матери, торговать не умел. Но красив. Красив и с крепкими умелыми руками, было бы за ним крепкое хозяйство — любая бы пошла. А так… Дверь распахнулась так резко, что деревянные стержни скрипнули в рассохшихся от сухого воздуха петлях, а подкова над косяком чуть не свалилась. — Смотрите, смотрите! В кулачке вбежавшей девочки — сестренки одной из прядущих девушек, — были зажаты лепестки. — Где взяла? — Пастушку относила каравая половину, как мама послала, а он закашлялся… И вот. Так красиво! Я даже собрала потом, показать. Что это? — Это любовь. Ой, девоньки, ну точно скоро к кому-то пойдет свататься! Желтые лепестки разглядывали и примеряли к цветам. Были уверены, что это календула или циния. Ждали, когда пастушок наберется смелости, да придет. При встрече подмигивали, загоняя его в краску, а потом разбегались с хохотом. Вся деревня гадала, да ставки делала, только старики переживали, что затягивает пастух с признанием. — Затюкали парня, совсем засмущали. Как же он к вам, шебутным таким, подойдет? — Ой, да не ворчи, деда. Уже седмицу лепестками кашляет, подойдет конечно! На третью неделю в вечерней горнице уже решили, что хозяйство — дело наживное, был бы человек хороший. Стали ласковее, одаривая взглядом да словом, потому что грызло нетерпение, всем знать хотелось, для кого пастух плел венки. И он наконец решился. Постучался вечером, с двумя венками и в новой рубахе, робеющий и бледный. Красивый, широкоплечий, пшеничные кудри ловили искры заходящего солнца. За воротами сбилась вся деревня, будто бы всем стало срочно надо мимо пройти, да постоять-отдохнуть. Детвора галчатами расселась на заборе. — Я… — пастушок зашелся в кашле, изо рта посыпались желтые лепестки. Он пытался набрать воздуха, чтобы сказать, кому он принес венки, да только кашель его снова сотрясал, не давая ни слова выдавить. Девушки переглянулись — никто не знал, на кого пастушок глаз положил, кому сердце отдал. Но ничего, даже если цветы пошли разрастаться, то достаточно переждать приступ, потом он скажет имя, да и будет пара счастлива. А боли в груди через пару лет пройдут. Кто-то громко ахнул. Венки упали на порог. Вместо новой порции лепестков из горла неожиданно хлынула кровь, пастух в ужасе вцепился в ворот своей новой рубахи, а потом, пошатываясь, отошел на пару шагов и осел на землю, пытаясь схватить широко открытым ртом воздух. С губ снова и снова толчками выливалась в траву кровь вперемешку с лепестками, а потом в его груди что-то громко хрустнуло, проламывая верхние ребра. Соцветие не пролезло в горло и прокладывало себе дорогу прямо сквозь плоть и кожу. Никто не ожидал, что любовь пастуха приобретет форму подсолнуха.