В бездну

Снег на машине растаял уже, Это глупо – повесить клише. И ругаться под запах весны, Мы разделены на «я» и...

Солнечные лучи бьют прямо в глаза. Ястреб морщится и садится повыше, пряча лицо в тени. Занятная штука – весна: когда они выезжали утром, было холодно и серо, и на капоте машины тонким слоем лежал подмёрзший за ночь снег, – а сейчас всё растаяло. Даже капель не осталось. Хотя, может, их просто сбило ветром – они мчатся с явно не разрешённой на этой трассе скоростью, плюя на все указатели и нагло подрезая редкие попутные автомобили. Впрочем, вряд ли Даби есть дело до возможных штрафов. Основательно так связанный человек, уложенный на заднее сидение, наконец-то шевелится и мычит что-то слабое в кляп. Ястреб оборачивается. – О, живой, – почти удивлённо произносит он и неодобрительно смотрит на Даби. – А я думал, что не очнётся уже. Зря ты его так. – Выбесил, – коротко бросает Даби, секундно кривя губы. – Я бы его на живую выпотрошил и сжёг ко всем чертям, как пустое бревно, но доктору нужны его мозги, а не внутренности, причём функционирующие. Предлагают – так иди, а не строй святошу, которым и так не являешься. – Даже странно, – Ястреб задумчиво крутит в пальцах перо – ему так и не выпала возможность ими воспользоваться, Даби вспылил через полминуты от начала переговоров. – С его причудой самое то – в злодеи, что сопротивляться? Даби косится на него. – Тебе не кажется, что это клише? Ястреб пожимает плечами. – В обществе не зря предвзятое отношение к людям с подчиняющими сознание причудами. Девять из десяти не справляются с искушением. – А десятый портит всю статистику. – Ух ты, – Ястреб усмехается краешком рта. – Отстаиваешь права гражданских? Очаровательно. Даби крепче сжимает задымившийся руль. В салоне тянет горелым пластиком. – Я говорю, что судить о людях по их причудам – такое же дерьмо, как считать всех героев белыми и пушистыми, а всех злодеев... – Чёрными и лохматыми? – Убери руку из моих волос, вряд ли Шигараки поделится с тобой запасными. Ястреб смеётся. Даби дёргает губой. – Вот поэтому ваше геройское сообщество прогнило, – почти выплёвывает он. – Так просто лепите ярлыки на людей и судите потом лишь по на них написанному. Следуете клише. Смотрите на обёртку. Исцеляющая причуда – будущий герой. Подчиняющая причуда – потенциальный злодей. Если ты герой – то ты сам свет в обтягивающем трико. А если злодей – то исчадие мрака. – Но ведь так оно и есть, – негромко говорит Ястреб. – Так считаешь ты, – с нажимом произносит Даби. – Я так не считаю. – Что не все злодеи злые? – Что не все герои добрые. – Это основа существующего мира, Даби. Это не ярлык или клише. Это фундамент. Даби поворачивает голову к нему, улыбаясь так, что скобы раздирают кожу. – Вот поэтому существующий мир необходимо разрушить до основания. Ястреб чуть сжимает губы. – Не соглашусь. Даби хмыкает, вновь переводя взгляд на дорогу. – Не припомню, чтобы я нуждался в твоём согласии. Ястреб смотрит, как он молча морщит лоб и подёргивает губами, как будто всё продолжает этот спор внутри своей головы. И хотя между ними – считанные дюймы, и рука всё ещё ощущает прикосновение к жёстким волосам, ему почему-то кажется, что протяни он её сейчас, то не дотянется даже до плеча. Между ними – считанные дюймы, а кажется – целая пропасть. И не разглядеть, что же там, на той стороне. Не говоря уже о том, чтобы её перешагнуть. Потому что он герой. Несмотря на хроническую усталость от этого занятия. Несмотря на желание существенно изменить текущее положение вещей в геройском сообществе. Несмотря на испачканные Комиссией руки. Он – герой. А Даби – злодей. И то, что они по разные стороны – это тоже не клише. Это неизбежность. Ястреб трёт внезапно занывшую переносицу и отворачивается к окну. Переменчивое весеннее солнце скрывается за облаками. Даби молчит.

Бред постоянный от разных сторон, Ненавижу мороз и ворон. В безотрывном процессе вранья, Мы разделены на «ты»...

Он ненавидит собрания. И геройские, и злодейские – все. Геройские разве только что чуть лучше организованы, но и только, а так... Бесполезная трата нервов. Всё равно договориться о чём-то конкретном никто не в состоянии – мало информации, нехватка ресурсов, неготовность к активным действиям – а систематическое перетирание одного и того же ужасно грузит мозг. Он и так у Ястреба вконец уставший. Хочется наконец на воздух. Когда в речи сегодняшнего оратора – где только Шигараки их находит? – звучит уже выученное наизусть и давно набившее оскомину «герои должны познать страдания», он поднимается с места и, осторожно лавируя в возбуждённой толпе, выскальзывает за дверь. Высокая тень, минуту помедлив, скользит за ним следом.

* * *

Ястреб грустно моргает, плотнее кутаясь в куртку и пряча мигом замёрзший нос в пушистом вороте. Холодный ветер, особенно тут, на крыше, бьёт безжалостно, ловко забираясь под одежду и кусая уязвимое тело. Хотел на воздух – получи и распишись, вот он – свежий, морозный, целых плюс два градуса по Цельсию. Зато мозги прочищает на раз, ничего не скажешь. Ястреб коротко выдыхает, и лицо его окутывает прозрачный, будто светящийся в вечернем полумраке пар. А днём светило солнце. Занятная всё же штука – весна. За спиной лязгает железная дверь. Ястреб назад даже не смотрит. Во-первых – незачем, и так ясно, кто мог за ним пойти, а во-вторых... Сейчас от привычки Даби ходить в любую погоду в подранных в ничто почти вещах и футболке с вырезом на половину груди становится только ещё холодней и тоскливей. – Решил уйти с собрания? – Решил подышать воздухом, – немного невнятно отвечает он, пытаясь спрятать в воротнике куртки всё лицо целиком. – Слишком душно. Даби хмыкает, становясь рядом. От него тянет ровным, сильным жаром, и Ястреб почти против воли тянется к нему боком. Даби замечает. – Птичка замёрзла? – приподнимает он брови в удивлении. – Не люблю холод, – признаётся Ястреб, дёргая плечом, и вздрагивает от неожиданности, когда перед глазами, едва не задевая лицо, мелькает быстрая тень. – И птиц, – добавляет он уже тише парой секунд спустя, глядя на приземлившегося на ограждение крыши потрёпанного голубя. Голубь смотрит на него любопытным тёмным глазом и поводит гладкой головкой. Ястреба передёргивает. Даби хмыкает. – С чего это вдруг ты – и не любишь птиц? Ястреб дышит на замёрзшие руки, жалея, что снял внутри перчатки. – Не всех. Только городских, знаешь, они такие... – он поджимает губы, подбирая слово, – наглые? Бесстрашные? Они совершенно ничего не боятся, они давно привыкли и к людям, и к технике, даже к причудам, если пристанут во время полёта – так просто не отгонишь, а если ты внезапно на их территорию влетел – у-у, – Ястреб усмехается. – Заклевать не заклюют, но попытаются так точно, а уж тем более всей кучей... Я-то отобьюсь без проблем, да и летаю быстрее намного, но сам факт, что придётся, если что, от них отбиваться... Он снова смотрит на голубя и, сощурившись, посылает в него одно из перьев. Голубь, в отличие от него самого парой минут назад, даже не вздрагивает, когда оно пролетает мимо – так близко, что задевает взъерошенную спину. Лишь с прежним любопытством крутит головой. Ястреб вздыхает. – Пугающие создания. – Никогда бы не подумал, что можно так просто оказаться в сценарии Хичкока, – замечает Даби, зажигая на ладони огонь и поднося его к голубю. Тот несколько раз дёргает клювом, словно останавливая себя от того, чтобы клюнуть непонятное синее нечто, оказавшееся так близко, переступает лапками по ограде подальше от жара, но улететь и не пытается. И смотрит всё так же – с глуповатым бесстрашным любопытством. – Надо же. – И это ты ещё не летал над городом, – усмехается в куртку Ястреб. Даби кривит губы. – И не собираюсь. Он сжимает пальцы в кулак, гася огонь. Ястреб смотрит на его руку с затаённым сожалением – тепло от синего пламени шло на всю крышу, а сейчас ветер снова норовит проморозить его до костей. – Ты и сам сейчас похож на птицу, знаешь? – произносит Даби, поворачивая к нему голову. Ястреб скептически шевелит сложенным крыльями. – Не имел ни малейшего понятия до твоих слов, спасибо, что просветил, – с нарочитой любезностью говорит он. Даби усмехается. – Я не о том, – он подходит ближе и цепляет пальцами воротник его куртки. – Сейчас похож. На птицу – птенца даже. Маленький такой комок с перьями, нахохлившийся, спрятавший беззащитную шейку, – он чуть приподнимает воротник. – Цыплёнок. Голос у него странный. Ястреб не успевает уловить, что именно за странность резанула его по ушам – Даби кладёт обе ладони ему на плечи – тяжёлые, горячие, и Ястреб прикусывает себе язык, чтобы не застонать случайно от внезапного удовольствия. По телу стремительной волной раскатывается тепло. Даже озябшие крылья, кажется, в момент согреваются. Даби почти прижимается к нему со спины, сминая своим телом крылья, и выдыхает насмешливо прямо в волосы, обдавая жаром и их: – Теперь тепло? – Тепло, – признаётся Ястреб, довольно жмурясь, и с опаской предупреждает: – Только не переусердствуй, а? Незачем из меня курицу-гриль делать. Даби фыркает. – Какая из тебя курица-гриль, ты, цыплёнок? – он сильнее сжимает его плечи. – Кожа да кости, даже если поджарить, всё равно укусить будет не за что, только язык весь костями исколешь. – Кто бы говорил о костях, – вскидывается скептически Ястреб. – Как будто это я из нас двоих похож на хорошо прожаренный скелет. – Будешь похож на хорошо прожаренный скелет, если не заткнёшься. – По крайней мере, у меня есть мышцы, а у тебя они атрофировались, похоже, за ненадобностью. – Единственная мышца в тебе – это, блять, язык, потому что ты качаешь его без перерыва, молотя всякую чепуху. – Я бы попросил... – Я уже попросил – тебя. Заткнуться. Или правда хочешь стать цыплёнком на углях? ...Несмотря на перепалку, Даби почему-то не уходит – так и стоит, почти прижавшись, разделённый с ним одними только крыльями, и греет его всё то время, пока они стоят на крыше. Ястреб закрывает глаза, чувствуя, как свежий – и уже совсем не холодный – воздух касается лица, слегка ероша волосы. И улыбается. В голове впервые за долгое время настолько легко. А Даби, оказывается, смотрел Хичкока?..

Мы разделены на «ты» и «я»

Даби смотрел не только Хичкока. Даби смотрел – и читал, похоже, всё, что есть в этих дурацких интернет-списках «Триста вещей, с которыми обязательно должен познакомиться всякий интеллигентный человек». Даби произносит реплики раньше диктора, читающего какую-то аудиокнигу на радио. Даби лениво отвечает на все вопросы Тоги, от нечего делать взявшейся за кроссворд – и терпит потом её объятия, когда кроссворд – внезапно – оказывается решён верно. Даби фыркает, когда из телевизора под бодрое «А теперь наслаждайтесь восхитительной музыкой Штрауса» доносится заунывная, на непритязательный взгляд Ястреба, мелодия, и говорит: «Они там что, совсем тупые, нахрен? Это Шопен». И Даби знает чайную церемонию. Даби знает блядскую чайную церемонию. – Просто откуда? – недоумевает Ястреб, глядя, как Даби непринуждённо – так, будто каждый день этим занимается – раскладывает на низком столике бесконечные сосуды и приборы. Даби ухмыляется. – Улица многому учит, птенчик. Он склоняется над столиком с каким-то совершенно не свойственным ему изяществом, и его пальцы – тоже непривычно изящные – буквально порхают над всей этой непонятной дребеденью, насыпая, наливая, перетирая. Это настолько непривычно и чуждо, что кажется почти отталкивающим. Но все, кто находятся сейчас в комнате – и Ястреб в их числе – смотрят за движениями Даби заворожённо. Ястреб уверен, что если завернуть его в традиционное кимоно, он сможет – вряд ли захочет, но сможет – спокойно и без особых проблем передвигаться в нём, не путаясь и не падая. С этими же неестественными изяществом и простотой. Которые, похоже, вырабатывали годами. Под чьим-то строгим, суровым, возможно, даже, контролем. Улица учит многому, да? Даби врёт, как дышит. Впрочем, Ястреб тоже дышит и врёт – так что не ему винить и судить. И всё же?.. Всё это копится внутри из раза в раз, вызывая почти забытые и самые нежелательные ощущения из существующих, которые Ястреб очень надеялся похоронить ещё давным-давно. Уродливые комплексы, заложенные когда-то тяжёлыми камнями, но так до конца и не раздавленные, упрямо поднимают голову. Неуверенность. Неполноценность. Ему потребовался не год и не два – почти половина его жизни прошла под настойчивые увещевания самого себя, что он не хуже окружающих. Что он тоже заслуживает чего-то хорошего. Что тот факт, что он – сын мелкого мошенника и воришки, крайне неудачливого, причём – не ставит его ниже остальных. Что то, что он не был таким же... благополучным, как все другие дети, не значит, что он... Ястреб морщится и отворачивается. Когда его приютила Комиссия, стало одновременно хуже и лучше. И убеждать себя приходилось в два раза сильнее – он так остро ощущал пропасть между собой и людьми вокруг, что хотелось плакать. Иногда он плакал. А потом он просто научился не обращать на это внимания. Сказал себе, что не позволит отголоскам своей старой жизни испортить ему шанс, который выпадает один раз на тысячу – если ещё не меньше. Комплексы удалось обуздать и похоронить, спрятать глубоко внутри себя – там, где он уже спрятал многое. Как он надеялся, навсегда. И вот... Ястреб смотрит на Даби – сощурившись и сосредоточившись, словно пытаясь проникнуть взглядом под кожу. Кожа, кстати – та, на которой нет шрамов, – даже на вид тонкая и нежная, какой-то странной, будто фарфоровой белизны. И черты лица у него – под шрамами – тонкие тоже. «Породистые», вспоминает он дурацкое слово. Слово дурацкое, да, но Даби подходит – Даби и изящным, словно отточенным умелым скульптором, линиям его тела. Это сложно заметить, не приглядываясь – Даби будто нарочно ломает всю тонкую работу, шрамами, гримасами, манерами – но даже под вечно сгорбленными плечами угадывается осанка, в худом, замотанном в рваные тряпки теле прячется неплохое когда-то телосложение, а изуродованные руки и вовсе красивы – особенно пальцы. Длинные, сильные – как там говорится, пальцы пианиста, да? Ястреб не удивился бы, узнай, что и на пианино Даби играть умеет тоже. Приличный мальчик из приличной семьи. В детстве таким запрещалось с ним играть. Ястреб сглатывает горькую отчего-то слюну. Сухое горло неприятно дерёт. Он – сын мошенника и вора, несостоявшегося убийцы, хорошо хоть поймали раньше. А Даби, похоже, из традиционной, благородной семьи – что бы там ни побудило его оттуда сбежать. Ястреб знает, что это ощущение временно, что комплексы вскоре снова заснут глубоким – лучше бы и вовсе вечным, но – сном, что это не должно ничего для него значить – и всё равно значит. Они по разные стороны. Снова.

* * *

На них нападают два дня спустя в какой-то подворотне, и Даби опять требуется даже не минута, чтобы слететь с катушек. Один из нападавших, главный, судя по всему, заводила, подсовывает Ястребу под нос хиленький кулак, объятый таким же хиленьким, бледным, дрожащим и готовым, похоже, погаснуть от чужого дыхания пламенем, и требует деньги и телефон. – Иначе сделаю тебя некрасивым, красавчик, – пытаясь угрожающе улыбаться, выдаёт он. Ястреб понимает, что в этом и суть маскировки – чтобы тебя не узнавали даже те, кто видит твоё лицо в день по пять раз, и невольно улыбается нелепости ситуации, но не успевает даже открыть рот и как-то среагировать. По стенам проулка ползёт синее пламя, смыкаясь вокруг них всех в сплошную огненную клетку. У Даби – расширенные глаза, приоткрытые губы и суженные до крошечной точки зрачки. Ястреб понимает, что вот-вот случится, буквально за долю секунды до того, как это случается. Посланное резким усилием мысли перо отдёргивает неудачливого грабителя в сторону прежде, чем в то место, где он только что стоял, бьёт поток пламени. От жара у Ястреба трескаются стёкла очков. Даби медленно втягивает в себя воздух, раздувая ноздри – словно дракон, идущий на повторный залп. Ястреб срывает с плеч куртку, обнажая спрятанные под ней крылья. И перья – десятки перьев – подхватывают каждого валяющегося на плавящемся уже асфальте и выносят за пределы огненной клетки. Спустя мгновение асфальт в проулке вскипает. Ястреб делает шаг назад, зажимая нос перчаткой и отчаянно кашляя, и смотрит слезящимися глазами сквозь синие языки вперёд – три расплывчатые в окружающем его мареве фигуры, пошатываясь и хромая, бегут из подворотни прочь. Что ж. Ожоги они получили знатные – но зато хоть выживут. А вот выживет ли он... Взгляд Даби плавит его спину почти как асфальт. – Какого. Хера? – шипит он. Пламя гаснет, но от асфальта и стен по-прежнему идёт едкий дым. Им бы убраться отсюда раньше, чем нагрянут пожарные и полиция. – В моём присутствии ты никого не убьёшь, – сдавленно отвечает Ястреб и снова заходится кашлем. На языке привкус жжённой пластмассы. Дым режет глаза. Ястреб поворачивает голову, встречаясь взглядом с Даби. Тот вздёргивает верхнюю губу, оскаливаясь. – Строишь из себя героя? – Я и есть герой, – цедит сквозь зубы Ястреб. – И позволять тебе убивать людей просто потому что внезапно захотелось я не собираюсь. Хотя ты вряд ли понимаешь, почему. – Отчего же, – Даби кривится презрительно и отворачивается. – Наверное, потому что ты герой, а я – нет? Так и ты – нет. Тоже, – внезапно спокойно произносит он, и Ястреб вздрагивает от прошившего его насквозь – через окружающий маревный жар – льдистого чувства. Неожиданность? Несогласие? Возмущение? Протест? Боль? Почему ему вдруг больно? – Так что не зазнавайся, Ястреб. Даби проходит мимо него, оставляя в асфальте вмявшиеся следы. От его рук и плеч тоже идёт дым. – И в следующий раз постарайся говорить убедительнее, – бросает он из-за плеча. – Ты ведь даже сам себя убедить в этом не можешь, герой. Асфальт между ними проседает с внезапным стоном, расчёрчиваясь глубокой трещиной. ...Когда Ястреб взмывает вверх, прочь от рушащегося проулка, Даби уже нет в поле зрения.

Вдох на прощание, пообещай мне всё изменить. Так бесполезно, это нечестно – падая в бездну, любить.

Они напиваются этим же вечером. Ястреб возвращается домой, уставший и всё ещё чувствующий странное послевкусие от сцены в переулке, ничего общего с, кажется, впитавшимся куда только можно и нельзя привкусом дыма, не имеющее, и, включив свет, видит возле окна замотанную в чёрный фигуру, пристально глядящую на него из-под лохматой чёлки задумчиво сощуренными глазами. Ястреб слишком устал сейчас, чтобы спорить, возмущаться или язвить. Он молча, сбрасывая по дороге перья и с наслаждением поводя занемевшими за день плечами, идёт на кухню. Вытаскивает из холодильника две бутылки пива, подумав, велит перьям подхватить ещё четыре, и возвращается. Приваливается к стене рядом с Даби – и всё так же молча суёт ему одну из бутылок в руку. Помедлив, Даби с усмешкой её принимает. Ястреб смотрит, как он под тихое шипение открывает крышку и делает глоток. – А если яд? – не удерживается он от вопроса. Даби задумчиво нюхает горлышко, ведёт языком по краю и, пожав плечами, делает новый глоток. – Плевать, – глубокомысленно заключает он. – Да и потом, – Даби косится на него, ухмыляясь. – Ты же герой. Ты бы не стал травить, это же подло и нечестно. Не по-геройски. Ястреб закатывает глаза. – Уж лучше зови меня цыплёнком, знаешь ли, это звучит менее оскорбительно, чем это твоё «герой». Даби негромко смеётся.

* * *

Три бутылки спустя они перемещаются к дивану. Даби разваливается на всю длину, вытягивая ноги, Ястреб ловко запрыгивает на подлокотник и обхватывает рукой спинку. Спустя ещё две бутылки они пьют уже из одной, потому что Ястреб не уверен, что его перья дотащат новые бутылки, не разбив. А самому вставать так неохота. Он уже сидит не на подлокотнике – он уютно забился в угол дивана, и голова Даби лежит совсем рядом, щекоча его бедро кончиками жёстких волос. Ястреб не в состоянии сейчас вспомнить, зачем он покупал для себя одного такой длинный и вместительный диван, и не было ли это в подобном подпитии, но хвалит – трезвого или пьяного, без разницы – себя за некогда предусмотрительность. На другом диване они не уместились бы, а тут – вот. Даби ворочается, упираясь в него макушкой, Ястреб отодвигается, и его крыло цепляет одну из отставленных ранее бутылок – он едва успевает её поймать, чтобы не разбилась. Из неё доносится слабый плещущий звук. – О, – Ястреб встряхивает бутылку ещё раз. – А тут ещё осталось, оказывается. На донышке. Что, Даби, – он с ехидной улыбкой качает бутылкой над его головой, – на брудершафт? Даби лениво приподнимает брови. – Так хочешь меня поцеловать? Обойдёшься, – он легко отводит ладонью бутылку в сторону и приподнимает свою. – Мы и так из одной уже пили, считай, что непрямой поцелуй ты сумел урвать. Ястреб фыркает. Даби усмехается. Бутылки соприкасаются с тихим стуком.

* * *

– А ты вот... твердишь. Герой. Герой. Геро-ой, – Даби морщится и трёт пальцами лоб. – Действительно... считаешь себя героем? – Да, – коротко отзывается Ястреб. Голова уже заранее начинает неприятно пульсировать в висках, и не пиво тому виной. Достойно выдержать разговор с Даби на эту тему проблематично и в трезвом состоянии. А сейчас он разве что способен на короткое «Ты не прав» и «Иди нахрен». Аргументы кто? Но Даби не спорит. Он усмехается ещё раз – слабо, как будто с грустью, и смотрит застывшим взглядом в свои ладони. Сжимает их. Разжимает. – Тогда будь им, – негромко произносит он. Ястреб хмурится в недоумении. Даби сжимает ладони в кулаки. – Раз уж ты сказал, что герой, так исправь несправедливость, – он передёргивает плечами. – Херову систему, где отношение к людям строится на их причудах. Херовых людей, которые думают, что имеют право гнуть и ломать других, пытаясь вылепить из них то, что только им самим кажется правильным. Херовых героев, которые не заслуживают носить это имя и сражаться во имя его со злом – ведь они сами это зло создали. Весь. Херов. Мир. От его кулаков вверх идёт дым. Даби жмурится, поджимая губы – и его руки бессильно падают на диван, так и не успев загореться. Он открывает глаза. И, запрокинув голову, смотрит на Ястреба. – Раз ты герой, – шепчет Даби и, найдя его руку, с силой сжимает запястье, – пообещай, что изменишь это. И Ястребу кажется, что он падает в синюю бездну. В его глазах нет злости или насмешки. Только боль и грусть – бездонная, пьяная, острая. До усталости безнадёжная. Обречённая. Ястреб падает в неё, не чувствуя за спиной крыльев. – Обещаю, – срывается у него с губ. Рука Даби разжимается. И губы трогает не улыбка даже – скорее, её тень. В ней тоже нет насмешки – всё те же боль и грусть. И что-то ещё. Ястреб не может рассмотреть. – Тогда я доверяю тебе это. ...Он засыпает почти сразу после этого разговора – немного неловко повернувшись на бок и поджав под себя ноги. Ястреб сидит рядом, слушая его дыхание. Отчего-то его до сих пор немного колотит. Он убеждается, что Даби засыпает достаточно крепко, чтобы не разбудить его, вставая с дивана, и только после этого поднимается на ноги. Даби чуть ворочается, хмурится во сне – но не просыпается. Отлично. Ястреб замирает на месте, глядя на него сверху вниз. Вспомнив, как он грел его недавно на крыше, он достаёт из соседнего кресла плед и осторожно закутывает в него Даби. Не удержавшись, запускает ладонь ему в волосы, так же осторожно гладя. Синяя бездна всё ещё стоит у него перед глазами. И в груди – будто надрыв, из которого тихо, но упорно начинает сочиться кровь. Наверное, впервые за всё время в голову приходит мысль, что за ними – за Даби, Тогой, Твайсом, Шигараки, всеми злодеями, с которыми он работает сейчас – стоит какая-то причина. Что злодейство они... возможно, не то чтобы выбрали сами. Что, возможно, будь у них выбор, они бы выбрали... другое? «Херовых людей, которые думают, что имеют право гнуть и ломать других, пытаясь вылепить из них то, что только им самим кажется правильным». Запутавшиеся в волосах Даби пальцы слегка дрожат. Ястреб делает резкий шаг назад, встряхивая головой. Он пьян. Он просто пьян. Они оба пьяные, это не имеет вообще никакого смысла, к утру всё забудется – Даби уйдёт даже раньше, чем он успеет проснуться, они это уже проходили, и эта тема больше никогда не всплывёт. Эти мысли больше никогда не всплывут. Ястреб медленно, прерывисто выдыхает, сжимая руку в кулак. И, подхватив на локоть сброшенную куртку, уходит к себе в комнату. А они... не такие уж и жёсткие, оказывается. Его волосы.

Страх в этих глупых и бедных словах. Знаешь, правда не в пошлых рублях. Пальцы вновь ты ломаешь свои, Мы разделены на «я» и...

Три недели очень внимательного наблюдения спустя Ястребу приходится признать – его боятся новички. Не все, конечно, лишь некоторые, но... Не Шигараки ведь. Не Даби. Его. Смотрят со спрятанным, но отчётливым страхом – он хорошо знает эти застывшие зрачки и напряжённые губы, – стараются скучковаться компанией потеснее, когда он заходит в комнату, отодвигаются, хотя расстояние между ними и так в несколько футов, и не поворачиваются к нему спиной. Они его боятся. И смешно, и досадно. Непривычно. Как будто в параллельную реальность какую-то попал. Хотя почему «как будто»? Он и есть – в параллельной реальности сейчас. Каждый раз – когда оказывается в Лиге. – Они боятся не конкретно тебя, – говорит ему Даби очередным вечером. – Они боятся вас. Героев. Ястреб даже не спрашивает уже, откуда он знает и как заметил. – Не знал, что мы настолько страшные, – бормочет он. Даби усмехается. – А что могут сделать злодеи? – он откидывает голову назад и смотрит в небо. Они опять стоят на крыше, и хотя вечера уже которую неделю – как на подбор – тёплые и светлые, Ястреб всё равно старается незаметно подставиться Даби боком. Рядом с ним ещё теплее. – Разве что убить. Тем более что вряд ли кто-нибудь из них боится смерти. А вот героев... – Даби поджимает насмешливо губы, и в этой насмешке Ястребу чудится горечь. – Герои любят ломать. Ястреб не отвечает. – Вы так просто ломаете их всех в попытке вылепить свой идеальный – только для вас идеальный мир, где им и места нет-то, и не замечаете даже, что ломаете. Сминаете. Как кусок глины. И даже если уйти, сбежать из этого идеального мира, выбраться из-под сминающей тебя руки, вернуться к прежней, изначальной форме, – Даби передёргивает плечами, – до конца не получается. Такие и боятся. Некогда смятые и так и не оправившиеся. Он выдёргивает из плаща длинную нить и задумчиво наматывает её на палец. Ястреб слушает, повернувшись к нему полубоком. – Кто пришёл просто так, не познав руки геройского общества – те да, не боятся. Просто презирают, показывают своё превосходство и самомнение – идиотов хватает, – Даби хмыкает. – Боятся те, кого когда-то смяли и заставили, пусть лишь на время, но прогнуться. Потому что теперь им страшно, что в следующий раз сбежать не получится, и они так и останутся – сломанными и смятыми в удобную кому-то другому форму. Нитка в его руке вспыхивает, пачкая пальцы пеплом. Даби медленно растирает его, оставляя чёрные следы. Ястреб следит за движениями его пальцев. – И тебя... когда-то смяли тоже? По губам Даби скользит улыбка. – Меня сломали, – отвечает он. – На части. Даже зашивать потом пришлось. Ястреб смотрит на поблёскивающие на его лице скобы и отводит взгляд. Привычно складывает крылья и запахивает плотнее куртку. Пожалуй, этот вечер не настолько тёплый. Его немного знобит.

* * *

На них снова нападают в переулке – пожалуй, думает Ястреб отстранённо и немного устало, глядя на мельтешащий у лица нож, следует или перестать по ним ходить, или начать выбирать менее действенную маскировку, потому что это начинает... Мысли гаснут, когда вокруг вспыхивает пламя. На них снова нападают в переулке. И в этот раз Ястреб не успевает среагировать. Трое парней – по виду вряд ли старше самого Ястреба – сгорают заживо раньше, чем он посылает в их сторону хотя бы одно перо. Они даже не кричат. Просто осыпаются редким пеплом на дымящийся асфальт, спустя всего лишь пару секунд после того, как их касается сорвавшееся с ладоней Даби синее пламя. Умирают так быстро, что это кажется ненастоящим. Живые люди не могут так просто – за пару секунд. Ястреб оторопело моргает, чувствуя, как колотится в горле сердце. Даби зло шипит, встряхивая рукой. На пальцах наливаются красным ожоги. – Только не начинай опять, – предупреждает он, встречаясь с Ястребом глазами. – Я не обязан был их щадить. – Но мог бы, – чуть сорванно произносит Ястреб. Ветер шевелит пепел почти у его ног. Даби пожимает плечами. – А зачем? Они нападали, они угрожали, они оскорбляли, они не думали даже – зачем тогда думать мне? Я имел полное право их сжечь. «Нет», – думает Ястреб. – Да, – отвечает Даби, не глядя на него. Отвечает громко, даже будто задиристо – Ястреб внезапно отчётливо видит мальчишку с разбитыми коленками и вызывающе поджатыми губами. Как будто пытающегося что-то кому-то доказать. Желание снова спорить и настаивать на своём рассыпается пеплом почти так же быстро, как и некогда люди – перед ним. Ястреб отворачивается, пряча нос в воротнике куртки. – Мы с тобой никогда не сойдёмся в этом, да? – негромко произносит он. – А разве мы должны? Задиристый мальчишка. «Меня сломали. И зашивать пришлось». Ястреб зеркалит движение его плеч и ничего не отвечает.

Вверх поднимается снова рука. Надоело, так значит – пора. В безотрывном процессе вранья, Мы разделены на «ты»...

План атаки на Лигу получает наконец чёткие распоряжения и точную дату, и начинается затяжной штиль перед главной бурей. Ястребу кажется, что он задыхается в этом безветрии. Теперь, когда есть определённость, хочется куда-то бежать, лететь, наконец-то действовать, а приходится по-прежнему вести себя тихо и собирать информацию, и сейчас это давит на психику ещё больше, чем прежде. Словно на щиколотках защёлкнули средневековые кандалы, не позволяющие сделать толком шаг. Медленно. Неторопливо. Постепенно, чтобы не спугнуть и не насторожить. Это так противоречит его натуре, что хочется лезть на стенку, кусая обои. Ястреб готов начать зачёркивать красным квадратики в календаре. ...Когда Даби, появляясь в дверях, отыскивает его взглядом и коротко и властно взмахивает рукой, подзывая к себе, Ястреб слетает с места, едва не путаясь в ногах. Ему всё равно даже, куда он его зовёт, главное, что наконец-то можно хоть немного развеяться – похоже, не ему одному надоела вялотекущая тягомотина последних дней. Так надоело чувствовать себя мухой, чьи крылья увязли в капле смолы. Хотя, если брать расцветку его костюма, наверное, всё-таки осой? Дурацкие мысли приходят в голову, когда ты изматываешь себя ожиданием. – Поехали, птичка, – мотает головой Даби, когда Ястреб оказывается рядом. – Нужно кое-что разведать. – И почему всегда я? – ворчит Ястреб, натягивая куртку, но ворчит только по привычке – и это знают они оба. – Потому что мне так хочется, – говорит Даби тоном чуть ниже, чем обычно, и Ястреб недоумённо на него косится. – За тобой ведь глаз да глаз нужен. – Не доверяешь? – усмехается Ястреб. – Всё ещё? Даби возвращает ему ухмылку. – Никогда. Ястреб мстительно треплет ему волосы. Даби великодушно терпит полсекунды, прежде чем вынырнуть из-под его руки и направиться к машине. – Пойдём. Нам пора.

* * *

И всё-таки странно, думает Ястреб, ныряя в машину и захлопывая дверь. То, настолько ему всё это привычно. Сесть на переднее кресло. Пристегнуться. Кинуть куртку назад, потому что с Даби в одном салоне никогда не бывает даже прохладно. Смотреть, как устраивается Даби на соседнем сидении, размещая длинные ноги. Втягивать носом запах дешёвенького освежителя, болтающегося на зеркале, и жжённой древесины. Слышать мерное урчание заведённого двигателя. Приоткрыть окно чуть меньше, чем до половины. Он проделывает всё это, даже не задумываясь. Привычно. Сколько раз они это уже делали? Десять? Или больше? В какой момент это стало какой-то традицией – посылать куда-то Даби, а для Даби – тащить его с собой, чтобы было с кем поговорить в дороге, потому что он не любит ездить один – что бы там ни говорил про «глаз да глаз»? Ястреб даже не может вспомнить. Пока Даби выруливает на дорогу, он наклоняется к проигрывателю и щёлкает кнопками, выбирая плейлист. Когда бодрые звуки – тоже привычно – заполняют салон, он откидывается обратно на кресло и довольно щурится. И ловит одобрительный же кивок Даби. – Неплохо, – роняет он и тянется к панели, чтобы сделать громче. – А говоришь, что не доверяешь, – поддевает его Ястреб. – Раз полагаешься на мой музыкальный вкус, то и на всё остальное тоже должен. Даби бросает на него быстрый, непонятный взгляд. Синие искры в его глубине заставляют вздрогнуть, отбрасывая память на много дней назад. «Тогда я доверяю тебе это». Помнит ли он о том разговоре? Ястребу кажется, что да. В синих искрах в его глазах – всё то же странное чувство, которое он не смог распознать тогда в его улыбке.

* * *

Даби никогда не говорит, куда они едут – обычно он узнаёт место постфактум, по прибытии, но сейчас, провожая взглядом отчего-то знакомый рекламный щит, Ястреб настораживается. Выплывшее из-за поворота кривоватое дерево и попавшийся через несколько километров универсам с забавной вывеской в виде собаки ставят всё на места окончательно. И пускают вдоль позвоночника нехорошо холодные мурашки. Он знает, куда они едут. И что ещё важнее – он знает, что ни Даби в частности, ни Лиге в целом, делать там совершенно нечего. Ястреб едва заметно подбирается, выпрямляясь на сидении. Ситуацию надо срочно спасать. Он неслышно выдыхает и спокойно вытаскивает из кармана телефон, тут же чувствуя на пальцах внимательный взгляд. Облизывает губы, не таясь, открывая чат с сообщениями. И быстро печатает, улыбаясь и посмеиваясь негромко в то и дело прижимаемую к губам руку. Взгляд Даби по-прежнему то и дело скользит к его пальцам. Ястреб щедро набирает на клавиатуре россыпь разноцветных сердечек, стараясь смотреть на экран со всей возможной нежностью. – И кому ты это? – спрашивает Даби, когда следом за сердечками в чат отправляется вереница поцелуйчиков. Ястреб жмёт плечами, убирая наконец телефон. – Поклоннице, – спокойно врёт он. – А что, – он насмешливо щурит глаз, – ревнуешь? Звенящей нитью повисает в машине тишина, странным образом приглушая даже музыку. Но длится она не больше секунды – Ещё чего, – так же спокойно отвечает Даби. И почему-то Ястреб снова чувствует, как между ними распахивает свою бездонную пасть такая знакомая пропасть. Странно.

* * *

Странно. Рядом с Даби жарко всегда – особенно в закрытом пространстве машины, Ястреб помнит, как они ездили в минус десять в соседнюю префектуру, и он норовил то и дело открыть окно, чтобы подставить лицо морозному воздуху. Но сейчас в машине холодно. Даби пышет привычным жаром на весь салон, а Ястребу холодно от этого жара. Настолько, что он тянется забрать с заднего сидения куртку – впервые за всё время. Чёрт его знает, что такое. Он интереса ради тянется к магнитофону так, чтобы невзначай коснуться почти его руки, как раз лёгшей на рычаг коробки передач, но Даби резко отдёргивает её прежде, чем Ястреб успевает хотя бы дотянуться. Пожалуй, слишком резко. Понял что-то? Или заподозрил? Нет. Не мог. Никак. Телефон коротко вибрирует у него в кармане. Раз, другой и спустя паузу – третий. Ястребу даже вытаскивать его не нужно, чтобы понять, что там. Его услышали. Теперь они не найдут на базе ничего интересного. Ничего такого, что могло бы нарушить так долго выстраиваемые планы или дать Лиге преимущество, и – ничего такого, что сможет намекнуть Даби, что прямо перед его приездом тут поработали чужие. Как-никак профессионалы. Они. Он. Ястреб сглатывает тугой комок в горле. Его немного тошнит.

Мы разделены на «ты» и «я».

На обратном пути за руль садится уже он. Даби спит, откинув голову на спинку кресла и приоткрыв рот – отключился сразу же, едва поменявшись с ним местами. Ястреб смотрит на него то и дело, останавливаясь на светофорах. Спокойный такой. Почти невинный. Непривычно. Перед глазами сразу же встаёт укутанный в плед Даби, крепко спящий на его диване, и его собственная рука, зарывшаяся в чёрные вихры. Сердце дёргается. Ястреб поспешно вдавливает в пол педаль газа, срываясь с места на несколько секунд раньше зелёного сигнала светофора. Он не то чтобы не хочет это вспоминать – он просто чувствует, что лучше этого не делать. И всё равно вспоминает. ...На въезде в город они попадают в пробку. Ястреб бегло оценивает масштабы трагедии, приходит к выводу, что простоять им придётся как минимум час – хотя и вряд ли больше – и приглушает мотор. Хлопает себя по карманам в поисках телефона, вспоминает, что оставил его в куртке, которую снова снял, вернувшись с базы в машину, тянется назад – но телефон взять не успевает. Даби тихо, коротко стонет во сне, бормочет что-то, резко мотая головой, и между бровей у него ложится глубокая складка. Ястреб обеспокоенно смотрит на него. Даби морщится, сжимая в пальцах край своей потрёпанной майки, и стонет снова. Протянутая к нему рука замирает на половине пути. Ястреб до крови кусает щёку. Ему жалко его так сильно, что грудную клетку будто сдавливает чей-то кулак, мешая сделать глубокий вдох. И в то же время суровый голос в голове повторяет ему снова и снова, что злодеи не стоят его жалости. Они сами выбрали этот путь. (Сами ли?) Они не нуждаются в помощи. (Разве?) Они всё равно её не примут. (Пообещай мне, что изменишь) Второй голос – и откуда только взявшийся? – тоньше и намного слабее, но почему-то запросто перекрывает первый. Ястреб сжимает зубы. Ему кажется, что прямо сейчас он сходит с ума. Наверное, поэтому двойные агенты так рано уходят на пенсию. Слишком смещаются ориентиры, мешая снова чётко различать, где хорошее, а где – плохое. Всё путается в голове. Человек – злодей – мучающийся от кошмара в соседнем кресле – однозначно плохое. Тогда почему так сильно хочется коснуться его, чтобы вырвать из липкой паутины плохого сна? Ему почти даже хочется снова почувствовать между ними пропасть – ведь так будет правильней. Они по разные стороны. Они сами разные. Ни в чём так ни разу и не согласившиеся, кроме как в музыке, параллельные прямые, которым не суждено просто пересечься. Это неизбежность, он сам когда-то это сказал. Тогда почему он тянется к его щеке? Кончики пальцев касаются прохладных скоб. Ястреб наклоняется к его лицу. И Даби резко открывает глаза. Ястреб замирает на месте. Даби так близко, что от жара его тела вспыхивают щёки. Непривычно близко, думает Ястреб. Взгляд медленно скользит по беспокойному ещё лицу – нахмуренный лоб, сведённые на переносице брови, сонные глаза, плотно сжавшиеся губы. Ястреб смотрит на них – и убеждается в том, что сходит с ума. Прямо здесь и сейчас. Потому что он смотрит на его губы. И думает о том, каково их было бы поцеловать. Синие глаза – уже не затуманенные больше сном – смотрят на него в ответ. Сердце. Дёргается. – Ты... – выдавливает Ястреб самому себе незнакомым голосом. – Я? – чуть дёргает бровями Даби. Напряжение можно почувствовать на вкус. Он терпкий и железистый, словно статическое электричество – и точно так же притягивает их друг к другу. Между ними буквально пара дюймов. Ястреб сглатывает новый комок. – Ты метался, – тихо говорит он. – Во сне. Всё... в порядке? В синих глазах мелькает тень. Даби медленно, будто с усилием моргает и выпрямляется, разом увеличивая расстояние между ними. – Всё в порядке, – прохладно произносит он, поправляя измявшуюся во сне майку. – Можешь не строить из себя героя, птичка. Всё равно никто не видит. Ястреб непонимающе моргает. – Я... – Да, – почти выплёвывает Даби. – Ты. Он отворачивается к окну, немного втягивая голову в плечи. И вот она – пропасть. Забавно. Разве не о ней он едва ли не молил несколько минут назад? Сейчас Ястребу не кажется, что он стоит на её краю. Сейчас он в неё падает. Что... только что произошло? Сзади кто-то отчаянно им сигналит. Ястреб встряхивает головой и поспешно заводит мотор. От не случившегося поцелуя у него покалывает губы.

Вдох на прощание, пообещай мне все изменить. Так бесполезно, это не честно – падая в бездну, любить.

Если бы Ястреб решился зачёркивать дни в календаре, пустой осталась бы только одна клетка. Накануне атаки он уходит с базы Лиги поздно – просто не может заставить себя уйти. Раз за разом раскидывает с Твайсом партию в карты, слушая, как любопытно дышит Тога то одному, то другому из них в ухо, заглядывая в их расклады, перебрасывается ленивыми фразочками со Спиннером и всё время поднимает глаза, оглядывая знакомую до последней трещины на потолке комнату. Плохо осознаётся, что через сутки вместо этого вполне себе уютного гнёздышка будут дымящиеся развалины. Вполне возможно, что даже окровавленные. ...Он покидает базу далеко за полночь, когда все разбредаются спать. Выйдя за дверь, внимательно смотрит в ночное небо с редкими огоньками звёзд и внезапно решает пройтись пешком – долететь он всегда успеет, а сейчас, впервые за последние наполненные выматывающей нетерпеливостью дни, не хочется никуда торопиться. Он делает буквально пару шагов, когда за спиной скрипит дверь. Ястреб вздыхает и прикрывает глаза. – Тоже решил прогуляться? – интересуется он, не поворачиваясь. Даби догоняет его в два шага и пристраивается рядом. – Сигареты кончились, – он лениво трясёт пачкой с одиноко перекатывающейся внутри сигаретой и засовывает руки в карманы плаща. – Я до проспекта и обратно. Ястреб пожимает плечами и пригласительно ведёт рукой вперёд. Даби усмехается. ...Они идут в полном молчании. Даби смотрит себе под ноги, всё так же спрятав руки в карманы, и что-то изредка мычит немузыкальное под нос. Выглядит он так, словно ему не сигареты сейчас нужны, а целый кофейник горячего кофе, а лучше – часов хотя бы восемь сна. Шрамы под глазами, в свете фонарей выглядящие как вымученные усталостью синяки, только усугубляют это. Ястреб не может на него не смотреть. Он снова и снова задаёт себе вопрос – что он чувствует вот прямо сейчас, зная, что человек, идущий рядом с ним, завтра почти наверняка будет мёртв? Что люди, с которыми он провёл сегодня весь день, смеясь и шутя, завтра почти наверняка будут мертвы? Все эти люди – живые и дышащие, смеющиеся и возмущающиеся, играющие с ним в карты и строящие какие-то планы на завтрашний день. И не догадывающиеся даже. Что всего через какой-то десяток часов... Ястреб задаёт себе этот вопрос снова и снова – и не может найти ответа. И это неправильно, ответ должен быть давно готовым, неизменным и уверенным, но... Но он не чувствует ничего. Только тупую, забитую, какую-то тоскливую усталость, монотонно зудящую где-то внутри – скорей бы всё уже закончилось, потому что он не уверен больше ни в чём. Они заслужили. Или не заслужили? Просто злодеи. Всего лишь люди. Совершившие зло – но ведь что-то их когда-то к этому толкнуло? Воплощающие зло – но разве может зло так легко и беззаботно смеяться? Он ведь в принципе не должен сомневаться, как же так получилось? Ярко пылающий когда-то внутри огонь сейчас теплится едва-едва. Ястреб смотрит на Даби – на то, как поблёскивают скобы в свете фонаря, как смешно топорщится одна прядка в лохматой чёлке, как острые худые лопатки торчат под плащом, словно намёк на крылья, и чувствует, как сердце снова сжимает кулак. Они заслужили – и не заслужили одновременно. Он не заслужил. – Ты тихий, – говорит Даби, и Ястреб вздрагивает от неожиданности. – Непривычно. – Устал, – коротко отвечает Ястреб. – Завтра... сложный день. – Геройские дела? Ястреб ничего не может сделать с улыбкой, искривившей ему губы. – Они самые. Они молчат ещё несколько минут, пока Ястреб не протягивает вопросительно к Даби руку, касаясь кармана его плаща. – Слушай, у тебя же осталась ещё одна? – спрашивает он, чуть дёргая за край кармана, и Даби, приподняв брови, кивает. – Можно?.. Даби удивлённо хмыкает, но пачку послушно достаёт. Внутри и впрямь только одна сигарета – Ястреб не имеет понятия, почему ему так сильно захотелось закурить, но он не понимает слишком многое в самом себе сейчас, так что нет смысла копаться в этом. Он выуживает тонкую палочку из пачки и засовывает себе в рот. – А? – начинает он, но Даби уже подносит к его губам руку. Пустую. Без зажигалки. Он непонимающе смотрит на его пальцы долю секунды, а затем негромко смеётся. – Признаюсь. Понял не сразу. – Птичьи мозги, что с тебя взять. На пальцах вспыхивает синий огонёк. Ястреб прикасается к нему сигаретой и осторожно втягивает горячий дым. Горло сразу же сдавливает горьким спазмом. Он морщится и, не удержавшись, заходится кашлем. – Гадость, – выдавливает он вместе с клубами дыма. Желание закурить, возникшее внезапно, растворяется так же быстро – словно дым в ночном воздухе. Даби с выражением пренебрежительного превосходства забирает у него сигарету и прокручивает её между пальцами, играя тлеющим огоньком в полутьме. – Не дорос ты ещё, – снисходительно произносит он. Ястреб наблюдает, как смыкаются его губы на чуть смятом фильтре. Даби глубоко дышит, затягиваясь, и выдыхает дым уголком рта, не выпуская сигареты. Интересно, а это считается за непрямой поцелуй?..

* * *

До перекрёстка, сияющего огнями светофоров, рекламных вывесок и ночных магазинчиков, они доходят быстро. Ястреб чувствует лёгкую досаду даже – он был бы не против прогуляться с Даби ещё чуть дольше. Не спрашивайте, почему, он не знает. Он делает шаг вперёд, к ближайшему магазину, ожидая, что Даби последует за ним – но Даби стоит на месте. Ястреб оборачивается. Даби стоит за длинным фонарём, прямо в лужице густой тени, скрывающей его почти полностью. Видны только размытые черты лица, даже силуэт скрадывает сливающийся с темнотой плащ. Ястреб осознаёт, что сам он стоит точно посередине потока света, льющегося из фонаря. Как-то... символично. Даби наклоняет голову, разглядывая его. – Надо же, – произносит он. – Герой на свету, а злодей во мраке. Какое клише. Ястреб заставляет себя улыбнуться. – Я всё ещё не согласен. Кажется, Даби насмешливо приподнимает брови. – Конечно. Ты веришь в этот свой фундамент, да? – насмешка сквозит и в его голосе тоже. – Герои и злодеи. Свет и тьма. Белое и чёрное. А ведь на самом деле все просто серые. Ястреб сжимает губы. – У белого ведь только один оттенок, – продолжает Даби. – И у чёрного тоже. Люди – злодеи они, герои или просто гражданские – не могут быть чем-то одним. А вот у серого оттенков не одна сотня. Так всё и строится, – он пожимает плечами. – Герои – не свет. Просто... светлый оттенок серого. И то не все, – добавляет он тише. – И ничто не помешает испачкаться несколько раз в грязи. Ну станешь на пару оттенков темнее, кто заметит? Так и со злодеями, только наоборот. Удобно, не правда ли? – Но так не должно быть. Даби негромко, почти издевательски смеётся. Ястреб сжимает губы ещё сильнее. – Так не должно быть, – твёрдо повторяет он. – Иначе просто нет смысла. – А ты видишь где-то смысл? – Даби, – начинает Ястреб, но Даби резко мотает головой, обрывая его: – Ты же обещал, – произносит он. – Помнишь? Ты пообещал мне однажды изменить это всё. – И я изменю, – спокойно выговаривает Ястреб. Даби вопросительно разводит руками. – Но сможешь ли ты? С твоими-то взглядами и фундаментом, на котором ты так упорно стоишь, не видя, что он растрескался почти насквозь? Как ты изменишь? Сотрёшь с лица земли весь мрак? Заполонишь всё светом? Разгонишь тени? – А если и да, – цедит Ястреб, – что тут плохого? Даби смеётся, громко и хрипло, запрокидывая назад голову – у Ястреба от этих звуков бежит мороз по коже, – и устремляет на него поблёскивающие в темноте глаза. – А что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с неё исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей, – его голос набирает громкость, звуча всё сильнее, и Ястреб дрожит против воли. – Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и всё живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ястреб делает шаг назад, едва не спотыкаясь о какой-то камень. Даби смеётся снова. – Это не мои слова, птенчик, – сообщает он с прежней снисходительностью. – Это цитата. Из одной очень неплохой книги. Но согласись хотя бы раз, что именно так и поступают герои – выжигают всё на своём пути. Сминают всех на своём пути. Лишь бы было гладко. Лишь бы было светло. Лишь бы не было теней. Так ты поступишь так же? ...Ястреб хотел бы ответить вызывающим, уверенным «Да». Ястреб хотел бы сказать ему, что он ошибается. Ястреб хотел бы попытаться его переубедить – хотя бы раз. Ястреб. хотел. бы. Но может только молча смотреть в ответ, не в силах заставить себя хотя бы открыть рот. И Даби смотрит на него тоже. Ястреб не может даже чётко разглядеть его лица, но он чувствует его взгляд так, как чувствовал бы прикосновение его руки к щеке. Он странный. Ястреб чувствует это. От него по спине идёт холодок – и не тот, которым морозил его голос Даби, цитирующий неизвестные строчки. Интересно, а может ли быть горячий холод? Такой, от которого и холодно – и в жар бросает одновременно? И непонятное желание сделать шаг вперёд. В тень. Взять лицо в ладони и разглядеть внимательнее, что в нём такого странного. Такого странно знакомого, что Ястреб уже видел где-то и когда-то, но не может вспомнить, когда и где. От этого странного взгляда сердце не дёргается даже больше – оно обрывается куда-то вниз, и дыхание перехватывает, словно от полёта. Или падения. Кожу покалывает будто от того не случившегося поцелуя. Даби тихо вздыхает. – Ладно. До завтра, герой. – До завтра, – эхом откликается Ястреб, всё ещё силясь разглядеть его лицо, но Даби уже шагает назад, исчезая в темноте, будто в бездонной пропасти. Ястреб дёргается вперёд, поднимая руку, и останавливается, замерев на месте. Даби перед ним уже нет, он слышит его тихие шаги вдоль дорожки, слышит, как шуршит ткань его плаща. Но Ястреб всё ещё чувствует на себе его взгляд.

Вдох на прощание, пообещай мне все изменить. Так бесполезно, это не честно – падая в бездну...

Драка заносит их на крышу небоскрёба. Почти разрушенного небоскрёба, но это уже не имеет значения – сопротивление Лиги практически сломлено. Ценой кровавых жертв и чудовищной разрухи, но от противника остался едва ли десяток, и даже этот десяток отчаянно теснят. Он не зря собирал информацию все эти месяцы. Ястреб в сражении почти не участвует – непосредственно, опосредованно его перья кружат сейчас по разным этажам, поддерживая и оберегая героев и выслеживая отступающих членов Лиги, а сам он вьётся рядом со Старателем. Не то чтобы это было необходимо, но он чувствует потребность хоть как-то отыграть ту битву с Ному, память о которой навсегда осталась у Старателя на лице. Всю провальность этой идеи он в полной мере познаёт, когда впереди вспыхивает синее пламя. Он не вмешивается в драку – да и Даби его не атакует, он вообще на него не смотрит, лишь бросает короткий, ничего не выражающий взгляд и сразу же кидается на Старателя. Он и помочь особо ничем не может, от окружающей этих двоих температуры перья сгорают буквально на подлёте, а их и так осталось слишком мало, чтобы так бездумно ими разбрасываться, но он всё равно пытается страховать Старателя, как может. Не то чтобы ему это не требуется. Даби не уступает ему в силе, а уж в ярости и вовсе превосходит – злость, с которой он поливает его пламенем, кажется совершенно бездумной, неосторожной и оттого – куда более опасной, чем всё равно контролируемый огонь Старателя, но Ястреб не может не заметить, что доля контроля остаётся и у него. Струи синего пламени бьют куда угодно, доламывая и так разрушенные стены, но только не в его сторону. Даби осознанно не делает его своей целью. Возможно, он зол и разочарован в нём настолько, что попросту не хочет пачкать руки – тем более сейчас, когда в них плывёт куда более аппетитная рыбёшка. Возможно, он понимает, что Ястреб не сможет сыграть хоть какую-то роль в текущей битве, и оставляет его про запас. Возможно, он просто собирается отыграться на нём в полную силу, победив Старателя. Эти мысли оседают на языке тяжёлой меловой пылью. Что-то – кто-то – внутри Ястреба отказывается в них верить. Странно зудит кожа. Они дерутся долго, дольше, чем шла любая из сегодняшних битв, но ни один не готов ни проиграть, ни уступить. По коже Даби расползаются всё новые ожоги, а от тела Старателя идёт лёгкий, но отчётливо различимый дымок – они оба на своём пределе. Всё случается в доли секунды. Бетонная плита, пошедшая трещинами ещё до того, как началась их драка, буквально рассыпается под ногами Даби, едва он замахивается для нового удара. И Даби – Даби падает вниз. С крыши небоскрёба. И Ястреб застывает на месте, широко раскрыв глаза. Даби смотрит на него. Смотрит точно так же, как и у того фонаря вчера – чувства от его взгляда те же, тот же горячий холодок, те же странные мурашки. Только сейчас – день. И Ястреб наконец видит. Ненависть. Злость. Отчаяние. Боль – глубокая настолько, что даже не видно дна. Грусть. Обречённость. И нежность. Даби смотрит на него с нежностью. – Ты пообещал, – читает Ястреб у него по губам. И Даби падает вниз.

Вдох на прощание, пообещай мне все изменить. Так бесполезно, это не честно – падая в бездну любить.

Он не должен застывать на месте в неверии и каком-то чудовищном чувстве потери. Он должен расслабиться и выдохнуть облегчённо, что враг – не самый опасный, но один из – повержен почти что чудом. Он должен улыбаться, чёрт возьми, потому что это действительно чудо – ведь Старатель только что тяжело осел на пол, хрипло дыша и вытирая струящуюся из носа кровь, кто знает, выдержал бы он тот так и не случившийся удар. Он должен... Он. Должен. То, что он бежит к краю крыши, Ястреб осознает уже после того, как срывается с места. Надсадный крик «Ястреб!!» ударяет в спину вместе со знакомым воем ветра. И Ястреб осознаёт. Он не стоит на краю крыши больше. Он летит вниз. Следом. Почти автоматически прижимает к бокам руки и вытягивается всем телом в воздухе, набирая скорость, пока, почти крича, призывает мысленно перья со всех этажей небоскрёба – сейчас его крылья и одного не выдержат, не то что двоих. Двоих. Сердце колотится так громко, что почти заглушает прорывающийся сквозь наушники свист ветра. Он видит Даби внизу. Он всё ближе. Почему он не улетает сам? Он ведь умеет. Пусть и не летать – но лететь, управляя пламенем, он может, Ястреб же видел, ему ничего не стоит безопасно опуститься на землю. Почему. Последнее перо мягко прикрепляется к крыльям, и Ястреб взмахивает ими до ноющей боли у оснований, стремительно нагоняя раскинувшую руки фигуру. Теперь он видит даже его лицо. Оно расслаблено, так непривычно-привычно – будто он снова спит, свернувший в клубок у него на диване или откинув голову на спинку соседнего кресла, а не падает с высоты в сотни метров. Глаза у него закрыты. – Даби! – кричит Ястреб. – Даби!! Ресницы у Даби дрожат от ветра. Так. Близко. Почти. – Даби! – кричит Ястреб снова и отчаянно вытягивает вперёд руку, чувствуя, как разбивается о его ладонь воздух. – Ну же! Ресницы у Даби дрожат. Он открывает глаза. Ястреб падает в мешанину чувств в них снова – сильнее, чем падает сейчас с чёртовой крыши. Сердце, кажется, и не стучит вообще. Особенно когда Даби медленно моргает и протягивает руку ему навстречу. Отчаянным рывком вперёд Ястреб скользит по его ладони и накрепко сплетает их пальцы. – Поймал, – шепчет он. Даби рассеянно улыбается. Ястреб не позволяет себе задохнуться. Он притягивает Даби к себе, обхватывая его всем своим телом, вжимая в себя, оплетая и руками, и ногами. Прячет лицо в изгибе плеча. До земли остаётся лишь пара десятков метров, когда Ястреб что есть силы взмахивает крыльями, крича Даби в плечо от режущей боли. Ветер выворачивает перья и тонкие кости почти наизнанку, но Ястреб чувствует, как замедляется их падение. И взмахивает ими ещё раз. Они всё равно падают – его крылья не выдерживают, но падают всего лишь метров с трёх, почти сумев снова начать набирать высоту. Три метра – не тридцать и уж тем более не триста, и крылья смягчают удар, но всё равно выходит больно. У Ястреба темнеет перед глазами, когда он врезается спиной в бетонную плиту и выпускает Даби из рук. Перевести дыхание получается не сразу – лёгкие будто выбило из груди сквозь горло. Крылья болят так, что хочется оторвать их к чертям. Ястреб жалобно стонет, с трудом переворачиваясь на живот, и прижимается щекой к нагревшемуся на солнце бетону. Кто-то ворочается прямо у него под боком, и тело, несмотря на боль, прошибает холодной молнией. Ястреб заставляет себя подняться. Даби только приподнимает голову – он наваливается на него сверху, снова прижимая к плитам, и приставляет к горлу перо. – Не шевелись, – предупреждает он. Даби улыбается. Он никогда не видел у него такой улыбки. По коже бегут мурашки. – Я сказал, не шевелись, – сорванно повторяет Ястреб, когда Даби, несмотря на нож, продолжает тянуться вверх. – А что? – хрипло шепчет в ответ Даби. – Убьёшь? После такого спасения? Заострённый край пера врезается ему в горло. Ястреб предупреждающе качает головой. – Не. Шевелись. Даби смеётся. – Почему ты не спасся сам? – спрашивает Ястреб, надавливая пером сильнее. – Почему не отпрыгнул? Не улетел на пламени, ты же мог, я видел, как ты делаешь подобное. – А зачем? – пожимает плечами Даби, придвигаясь ещё ближе. Выступает кровь. Ястреб стискивает челюсть до звенящей боли. Он буквально слышит звук, с которым край пера рассекает кожу ему на горле. – Не. Шевелись, – повторяет он дрожащим голосом, глядя, как упорно поднимается Даби. – Не шевелись, чёрт возьми, не... Даби его целует. Ястреб замирает с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, чувствуя, как мягко касаются его губ губы Даби. Тёплые. Мягкие. Чуть влажные. Они медленно ласкают его рот. Пальцы Даби сжимают его плечи. – Вот так, – тихо говорит он, наконец отстраняясь. – Теперь можешь и убивать. Перо вдавливается в его горло с такой силой, что кровь стекает вниз по шее тонкой струйкой. Даби. Улыбается. Ястреб стискивает в кулаках воротник его плаща, роняя перо на пыльный бетон, и резко притягивает к себе.

* * *

Он не знает, сколько проходит времени. Он просто ныряет в темноту, заполненную прикосновениями губ, рук и тела, а когда приходит в себя, то по-прежнему прижимает Даби к земле, только руки Даби гладят его по спине, непонятно как забравшись под плотный комбинезон, а его собственные пальцы вплелись в жёсткие чёрные пряди. Губы ноют. Сердце, наверное, оставило на внутренней стороне грудной клетки внушительных размеров кровоподтёк. Он задыхается, чувствуя себя совершенно разбитым – и странным образом будто собранным наконец в целое из давным-давно разрозненных осколков. – Знаешь, – выговаривает Даби медленно, – я думал, что ты убьёшь меня иначе. Пронзишь сердце, а не попытаешься его... так остановить. – Заткнись, – выдыхает Ястреб. Пальцы Даби подбираются к его крыльям, выводя на коже круги. – Ты отозвал назад почти все свои перья из того рушащегося здания. Сколько людей и героев сейчас погибло без поддержки, потому что ты решил спасти злодея? – Заткнись. Ястреб в равной степени хочет перерезать ему горло и поцеловать опять. Даби зарывается пальцами в мягкие перья у самого основания. Ястреб хочет заострить их и оставить его без пальцев. Ястреб хочет, чтобы он не останавливался. – Заткнись, – повторяет он. – Если кто-то и мёртв, то все твои. Все они мертвы сейчас. Теперь твой черёд. Даби насмешливо приподнимает бровь и демонстративно раскидывает в стороны руки, оставляя его крылья в покое. Ястреб рад. Ястреб разочарован. – Давай, – говорит он и дёргает подбородком. – Вперёд. Ястреб бьёт его кулаком в челюсть. Губы Даби окрашиваются кровью, но он лишь улыбается шире. – Вперёд, – повторяет он. – Если бы я мог выбрать, я бы спас Твайса, – скалит зубы Ястреб. – Он бы не захотел спасения. Ястреб отчаянно морщит лоб. Даби ведёт пальцем по пересёкшим его морщинкам. – Ненавижу тебя, – шепчет Ястреб. – Всем сердцем. – И я тебя, – шепчет Даби в ответ. Ястреб хочет пронзить ему сердце. Ястреб хочет пронзить сердце себе, только чтобы перестало болеть так отчаянно. У него трясутся руки, в которые скользит пыльное перо. – Это так нечестно. – Нечестно, что чувствами нельзя управлять так же просто, как твоими перьями? Ястреб хочет, чтобы человека, лежащего под ним и без страха на него смотрящего, не было на этом свете. Ястреб думает, что попросту умрёт следом, если его не станет. – Убей, – шепчут окровавленные губы. Ястреб сжимает перо так сильно, что режет свою же ладонь. Боль не помогает. – Не могу, – отчаянно выдыхает он. Даби с зеркальным отчаянием пожимает плечами. – И я тебя. Перо снова падает на землю. Ястреб бессильно роняет руки. – Когда я успел? – непонятно бормочет он, но Даби понимает. – Когда сказал мне «Обещаю», – отвечает он, и Ястреб резко вскидывает голову. Проходит минута, прежде чем он шепчет: – Когда ты успел? Пальцы Даби переплетаются с его. – Когда ты сказал мне «Ты ведь Даби, да?» У Ястреба подрагивают уголки губ и отчаянно горят глаза. – Мне нужен кое-кто из Лиги. Не подсобишь? – Сначала посмотрим, на что сгодишься ты, – шепчет ему Даби, снова приподнимаясь навстречу. Ястреб сжимает его пальцы в ответ и закрывает глаза.

* * *

– И зачем ты полетел за ним? Ястреб дёргает плечом, поворачиваясь лицом к Старателю. – Его нельзя было отпускать, – ровно поясняет он. – Он владеет – владел, – поправляется он, – огнём почти на том же уровне, что и вы. Левитировать с его помощью он мог тоже. Я знал это. И не мог позволить ему воспользоваться поводом сбежать и скрыться. Старатель сжимает губы и тяжело опускает ладонь ему на плечо, заставив колени подогнуться. – Молодец, – коротко говорит он и хлопает его по плечу ещё раз. – Я знал, что в случае чего на тебя можно положиться. Ястреб улыбается краешком губ. – Спасибо. – У тебя кровь вокруг рта, – Старатель ведёт пальцем возле собственных губ. – И на подбородке. Ястреб благодарно кивает, оттирая лицо тыльной стороной перчатки. – Если ты ударился, на этаже ещё есть медик. Но я не вижу ран. – Не совсем, – Ястреб мотает головой. – Так... запачкался. В драке. Старатель окидывает его ещё одним внимательным взглядом и кивает куда-то в сторону. – Они уже привели репортёров. Сам, наверное, знаешь, – он чуть закатывает глаза и морщит нос. – Если нужно, можешь сослаться на меня и не мелькать перед камерами сейчас. Ястреб смеётся и хлопает его по руке – выше не дотягивается – в ответ. – Спасибо, Старатель-сан, ваша нелюбовь к прессе – прекрасная защита, но, – он поджимает секундно губы, – я, пожалуй, пообщаюсь с телевидением. Мне есть... что сказать ввиду нашей грандиозной победы над злом. Кое-что о том, как не допустить повторения. Брови Старателя взлетают вверх. – Интересно. – О да, – Ястреб широко улыбается, чувствуя, как стягивает испачканную – чужой – кровью кожу. – Будет интересно. Обещаю. У Ястреба в руке сломанное пополам, испачканное в бетонной пыли серое перо.