Разбитый

Холодный ливень барабанит по стеклу кажется, что сейчас он это стекло попросту разобьёт. Давно забытый на столе чай больше смахивает на отраву, наполовину пустой холодильник противно гудит. Вместе с шумом от ремонта престарелых соседей сверху создаётся неповторимый оркестр. Дадзай встаёт и лениво идёт за пледом дабы немного обустроить место своего досуга. Йокогама дождлива, если повезло застать этот город именно таким, то будьте готовы что дождь затянется надолго. Окровавленные бинты заменены на чистые, а руки вымыты с огромным количеством мыла. Он снова убил, сожаления или грусти нет, есть только отвращение к самому себе. Он ушёл из мафии, но что это поменяло? Убивать всё равно приходится, да во благо, да редко, но приходится и от осознания этого становится ещё хуже. Они снова пытались повергнуть «крыс мёртвого дома». Получилось ли? Однозначно нет. Два убийства, одно легло на душу Кёки, а одно на Дадзая. И если девочка не так уж и сильно страдала, то Осаму мерзко. Ему противно от самого себя, ему противно от ситуации в которой он оказался. Ощущение, что судьба насмехается над ним не покидало его уже долгое время. Фёдор медленно слезает с подоконника и закрывает окно.  — Я вас предупреждал, я этого не хотел.  — Ты хоть понимаешь о чём говоришь?  — Вы всегда можете сдаться и позволить уничтожить вас. Тогда тебе не придется убивать… снова. Дадзай улыбнулся — Они не позволят, они будут бороться. Ты это знаешь. — Тогда сдайся сам? Осаму встал из-за стола спиной к Достоевскому. — Что ты имеешь в виду? Фёдор медленно приблизился и положил руки на его плечи. Они не были близки, но такие беседы случались достаточно часто, особенно в последнее время. — Прыгай, просто прыгни. — Зачем, смысл делать это сейчас? Дадзай сбросил руки Фёдора и повернулся к нему лицом. Он думал, что сейчас творится в голове его врага, что сподвигло его вот так бесцеремонно явиться в его дом на этот раз. Он знал что у каждого его действия есть причина, каждое действие продуманно и будет так или иначе иметь выгоду для Достоевского. — Разве покинуть этот мир, это не твоё желание? — Ты однозначно прав. — Он положил голову на плечо собеседника. — Но разве тебе не станет скучно? — А ты беспокоишься за меня? — Нет конечно. — Если ты не собираешься прыгать, то просто помолчи. Достоевский не любил прикосновений, но когда тебя обнимает разбитый человек, у которого хобби, это спорить со смертью, ты просто не можешь отстраниться. Даже Фёдор иногда задумывался, что возможно он станет последним кто его видел, что он будет последним кого увидел Дадзай. — Осаму, почему не прыгнешь? — Не время.