Сыграй для меня

      Сулейман потирает губы, не отрывая глаз от Ибрагима, накалывающего овощи на вилку. От него веет почти болезненным напряжением — это видно в том, как он торопливо жует, как прямо держит спину, как слишком громко стучит приборами по тарелке, как неотрывно смотрит на еду, не поднимая головы, даже чувствуя на себе чужой пристальный взгляд.       Сулейман думает, что у его визиря превосходная выдержка. Так стойко терпеть, при этом сохраняя безупречные манеры и маску расслабленности, наверняка очень сложно, ведь он способен заметить дискомфорт и настороженность только потому, что они давно знакомы. Для любого другого Ибрагим покажется спокойным, почти умиротворённым, и Сулейман совсем не удивлён. Ничего другого он и не ожидал от того, кому доверяет как себе, к чьим советам и критике прислушивается особо чутко. От того, кому удалось завоевать его сердце так, что он и не заметил, пока не стало поздно.       Потому сейчас они и сидят здесь, в комнате, где от невысказанной тревоги тяжелеет воздух, и оба делают вид, будто всё в порядке. Будто не было прошлого дня, не было постыдного признания и неловкости, перемешанной со страхом. Впрочем, страх никуда не исчез, Сулейман ясно видит его — точно такой же, какой был вчера, когда он, опьянённый алкоголем и очередной победой, позволил себе положить ладонь на неприкрытое верхним кафтаном колено и поцеловать Ибрагима, предложив остаться на ночь в своих покоях. Сегодня же Ибрагим, всё обдумав и взяв себя в руки, старательно прячет свои чувства, но Сулейман знает его слишком долго и слишком хорошо, и без труда читает душу своего некогда друга и брата.       Аллах, даже в мыслях называть Ибрагима братом кажется преступлением, заслуживающим кары. И разве он имеет на это право после того, что сделал вчера, после всего, о чём мечтал, что снилось ночами и чего его тело и сердце жаждут каждое мгновение?       Нет, конечно нет. Сулейман хочет избавиться от грешных желаний, очиститься, вернуть прежние отношения, но знает, что это невозможно. Ибрагим стал его личным грехом, персональным дьяволом и ангелом, который непорочен и далёк как звёзды.       Как же он ненавидит себя за это. Он обещал себе быть праведным, честным и мудрым султаном, но что же получилось. Он пал так низко, и пусть его падение случилось лишь из-за одного человека и лишь в его глазах, но это хуже, чем если бы весь мир узрел его крах, прочтя его грязное сердце как книгу. — Повелитель? Что-то не так? Если у Вас есть дела, я могу уйти. Отпраздновать можно и позже.       Ибрагим смотрит неуверенно, сжимая в тонких пальцах кубок с вином высшего качества, а Сулейман хочет, чтобы эти пальцы обхватили так же его член.       Аллах, спаси мою нечестивую душу и не дай запятнать его. — Всё в порядке. Это важный день, и я бы хотел провести его с тобой. Прошло два года с того дня, когда ты спас мне жизнь, едва не лишившись собственной. И потому я хочу спросить — что ты хочешь? Что я могу дать тебе? — он мягко улыбается, отпивая вина и не чувствуя вкуса. — Мне ничего не нужно, повелитель. Всё, что можно только пожелать, Вы уже дали мне, — Ибрагим склоняет голову, а Сулейману становится дурно. Обычные правила приличия, он ведь султан великой империи, но как же он ненавидит моменты такого раболепства со стороны того, кого никогда не считал своим рабом. Этим жестом Ибрагим словно проводит между ними невидимую черту, границу, которую нельзя переступать.       Он словно говорит:       Вы — мой повелитель, я — Ваш раб и слуга. Иначе быть не может, не забывайте об этом. Будьте тем, кто Вы есть, играйте свою роль и не мешайте мне отыгрывать мою. — Вот как, — он кивает, но всё же решается дать себе небольшое послабление, пойти на сделку с совестью. Проиграть битву в надежде выиграть войну. — Тогда сделай подарок мне и прими это.       Он достаёт маленькую коробочку, что заранее приготовил, и протягивает недоумевающему Ибрагиму. Тот с опаской переводит взгляд с него на подарок, медлит несколько секунд, но всё же берёт коробочку и открывает. Шок, ярко отражённый на его лице, восхитителен в своей искренности, и Сулейман довольно улыбается. — В-вы уверены, повелитель? Я не могу принять его… — Ибрагим, вопреки словам, достаёт кольцо и вертит, разглядывая. Алмазы и рубин переливаются в свете свечей, и он заворожён игрой бликов драгоценных камней. Сулейман очарован глубокими карими глазами, подобными колдовскому омуту, урагану, что затянет и унесёт далеко-далеко, сотрёт воспоминания и заберёт жизнь.       В такие моменты он думает, что, возможно, родители Ибрагима обладали какими-то способностями, которые передались их сыну вместе с кровью. Разве может мужчина быть настолько восхитительным, обворожительным? Разве может один мужчина пленить сердце другого мужчины, сковать цепями столь прочно и крепко, что нет даже и шанса на освобождение?       Хотя, возможно, дело вовсе не в Ибрагиме, возможно просто сам Сулейман слаб, не способен устоять перед его человеческим очарованием. Или, возможно, он порочен, а его душа прогнила и почернела, потому его тянет к тому, кто невинен и праведен. И эта жажда, огонь, которым он горит, лишь коптит его сильнее, делая и без того тёмное нутро ещё чернее.       Что же с ним станет дальше? — Вижу, тебе нравится. Я рад. — Слова не могут выразить всей моей благодарности, моего восхищения Вашим мастерством, — Ибрагим склоняет голову почти к коленям, а он прячет фальшивую улыбку за кубком. — Замечательно. Тогда надень его.       Ибрагим подчиняется, а Сулейман думает, что это выглядит так, как он и планировал — как метка. Как символ того, кому Ибрагим принадлежит, как клеймо и ошейник, как обручальное кольцо в дополнение к красному одеянию*, в котором Ибрагим смотрелся бы великолепно. Одного взгляда будет достаточно, чтобы все поняли, от кого подарок и статус его владельца. Кажется, он окончательно сошёл с ума, раз думает о своём визире в таком ключе. — Я буду носить его с гордостью, повелитель. Оно будет служить мне постоянным напоминанием о Вашей милости.       Когда же ты стал так плохо врать?       Сулейман внимательно смотрит на Ибрагима и видит фальшь так чётко, что натянутая улыбка сползает с лица как стекает растопленный воск со свечи. Ибрагим прекрасно понимает, что значит этот подарок, и он совершенно не рад, и единственное, о чём кольцо будет ему напоминать, так это о том, какие чувства к нему испытывает султан. О сомнениях, не получил ли он своё место только из-за них, и не потеряет ли он его, если откажет. Как далеко Сулейман осмелится зайти, как много позволить.       Сулейман видит эти мысли и ему становится тошно. Неужели он уже опустился в глазах Ибрагима настолько низко? Неужели от прежнего доверия, уважения и дружбы ничего не осталось? Неужели теперь их отношения пронизаны и скреплены страхом, как у раба и хозяина?       В глазах напротив светится чистое «да».       Тогда стоит ли бороться, стоит ли пытаться подняться на пьедестал, с которого его скинули, стоит ли пытаться вернуть честь и былое, мучаясь и сгорая в агонии болезненной горячечной привязанности?       Сулейман знает, что Ибрагим не любит его и не желает, и никогда более не взглянет на него как прежде — лишь с холодом и скрытым отвращением. Так почему же, уже всё потеряв, не получить хотя бы иллюзию тепла и взаимности, жалкого подобия, копии, криво склеенной ложью и невыплаканными слезами? Зачем, уже превратившись в похотливого монстра, сжёгшего так старательно взращиваемый цветок их дружбы, стараться держать маску благочестивого человека?       Не за чем. Он уже всё потерял, и больше терять нечего.       Сулейман делает большой глоток вина и кивком указывает на скрипку, лежащую в стороне. — Сыграй для меня.       Ибрагим недоумённо приподнимает брови, но, увидев его серьёзный взгляд, понимает второй смысл просьбы-приказа и покорно опускает голову, поджав губы.       Сулейман уверен — Ибрагим будет играть для него столько, сколько будет тлеть в нём желание жить.