Начало пути

Ночь, полная боли и холода на грязном полу в темноте, под крысиный писк и храп отца. Нойд ненавидит холод, ненавидит от всей души. Дрожа и всхлипывая, отползает в угол, обхватив себя руками. «Мама, мамочка». Тонкий голос мальчишки вздрогнул и затих. Если отец проснётся и услышит, Нойд получит новую порцию колотушек. «Будет тебе «мамочка», слюнтяй!» Поток воздуха от приоткрытой двери ворвался, разгоняя сивушные пары, тяжелые сапоги загремели по полу, ближе, ближе, и чья-то рука сгребла Нойда за шиворот, поднимая его к свету. Резкая боль в колене заставила мальчишку взвыть, как бы он ни старался сдерживать себя. Большие руки неожиданно бережно усадили его на стул. - Ох, черт... В темноте не видно лица, но по голосу Нойд узнает Клода, друга и давнего соратника отца. - Старый идиот, совсем спятил, - голос Клода звучит почти испуганно. Он на мгновение исчезает, а потом возвращается и, несмотря на стоны мальчишки, крепко перевязывает чем-то сломанное колено. Становится легче. Клод куда-то исчезает, и Нойд чувствует страх и одиночество. Но через какое-то время загорается тусклый свет. Мужчина стоит с ведром и свечой в руках. Плеск и ругань отца. - Вставай, урод! - Клод не стесняется в выражениях и костерит отца, на чем свет стоит. - Сколько уже ты пьёшь? Отец отвечает что-то пьяным голосом, а потом со стороны кровати несётся отборная брань. - Я забираю мальчишку, иначе ты его угробишь. Снова ругань. Нойд застывает на стуле, не в силах поверить в своё счастье. Где угодно будет лучше, чем тут. Но следующие слова возвращают его в жёсткую реальность. - Знаю, что твой. Будешь навещать его и учить, когда захочешь, но жить он будет у меня. Да, семеро по лавкам, но твоя конура не приспособлена для того, чтобы тут жил ребёнок. Нойд предпочёл бы вообще никогда больше не видеть отца. Клод подхватывает его на руки, легко, словно котёнка, и выносит туда, где свет и свежий воздух. ... «Мама». Воспоминания приносят только боль, но говорить об этом нельзя, он помнит. Хорошо, что тут его никто не видит. Нойд сам нашёл этот укромный уголок в сарае под стопкой досок и часто прячется тут, когда устает от бесконечного гомона Клодовых отпрысков. - Ты что, плачешь? - в его маленькое убежище врывается чужой голос. Это Лем, третий сын Клода. Колено все ещё болит, однако Нойд вырывается наружу, словно разъяренный барсук из норы. - Заткнись, - кричит он, сжимая кулаки. Никто не должен узнать о его слабости. - Я мужчина, мужчины не плачут! - Ладно-ладно, - Лем выглядит сконфуженным. - Пойдём, там твой батя. Будем учиться Охоте. ... У Охотника Клода восемь детей и беременная жена. И один приблудный щенок в лице Нойда. В доме Охотника Клода тесно и шумно. В кошельке Охотника Клода не водится денег, а муку в амбаре Охотника Клода сожрали мыши. Лем и Нойд лежат на печи, прижимаясь друг к другу и смотрят, как Клод сидит за столом, мрачнее тучи. - Хотя бы одну, - говорит он жене, Тощей Диз, которая на контрасте с огромным, выпирающим под холщовым платьем животом, кажется ещё худее, оправдывая своё прозвище. - Герцог обещал десять золотых за живую ведьму, но такое чувство, что все они ушли жить под землю, как кроты! - Не хочется думать, зачем герцогу живая ведьма, - замечает Диз, зашивающая рваную юбку младшей дочки. - Да мне плевать, - зло бросает Клод и, застонав, упирается ладонь в лоб. - Отец говорит, мужчина не должен демонстрировать слабость, - осуждающе шепчет Нойд. - Заткнись, - так же шепотом отвечает Лем, и Нойд получает болезненный тычок локтем под рёбра. Но не отвечает тем же. Ему тепло и спокойно. Поздний вечер в доме Клода напоминает ему о матери, это его любимое время. От стола снизу доносится ещё один стон. Диз беспокойно смотрит на мужа, но не прерывает своего занятия. - Ещё и эта проклятая жажда, - говорит мужчина, - она впилась в меня изнутри и грызёт кишки. Слишком давно я не пил ведьму. - Представь, что ведьма - это я, - Диз смеётся и мужчина присоединяется к жене. Сначала неохотно, потом все громче. Младшие дети спят в своих кроватках, в этом доме привыкли к шуму. Лем блаженно улыбается, глядя на родителей. Нойд отчаянно ему завидует, но в то же время к грусти в его груди примешивается тепло. ... Шлюха нестерпимо воняет дешевыми духами. Приторный запах пропитал ее кожу и волосы, и Нойд готов отдать все, что угодно, лишь бы оказаться сейчас подальше отсюда. В отличие от него, Лем явно в восторге и с энтузиазмом мнёт грудь заливающейся визгливым смехом девки на своих коленях. - Твой батя - мировой мужик, - счастливо заявляет друг. - Когда не пьёт, - ворчливо отвечает Нойд. - Да перестань, если бы не он, были бы мы сейчас тут? Да это лучший день в моей жизни! - И моей, - фальшиво соглашается Нойд, не желая ударить в грязь лицом. - «Вы уже взрослые парни, - у Лема отлично получается передавать интонации старика, и Нойд поневоле смеётся. - Возьмите-ка деньжат да сходите к девкам Доброй Барбы, пора вам стать мужчинами». - Какой хороший папочка, уж не тот ли Охотник с красным лицом, что посещал меня вчера? - шлюха игриво улыбается и лезет к Нойду в штаны. - Ты на него похож, милый. - Заткнись! - Нойд вскакивает на ноги, оттолкнув шлюху. Кажется, что от отвращения его вот-вот вырвет. Нет, нельзя показывать Лему, что ему противно тут находиться. И подросток надменно прибавляет: - Знай своё место и не лезь, когда мужчины разговаривают! - Эй, Нойд! - Лем догоняет его уже у дверей. - Не стоило ей говорить о твоём отце. Лем - единственный человек, которому позволено обсуждать эту тему. - Да ничего, - отмахивается Нойд, - но мне нужно подышать свежим воздухом. - Тогда ты не против, если я вернусь к девочкам? - Лем похож на щенка, такой же игривый, восторженный и глупый. Нойду очень хочется, чтобы друг пошёл сейчас с ним, но молча кивает в ответ, чувствуя противный комок в горле, и Лем тут же исчезает в тёплом приторном нутре борделя. ... Нойд узнает его по серебряной броши в виде маленького арбалета. Он сам подарил его другу, заказал у лучшего ювелира города. Это работа ведьм, разбойники сняли бы все ценное в первую очередь. Молодой охотник молча смотрит на изуродованное тело, не в силах поверить в происходящее. Выжженные глазницы Лема пусто смотрят в небо, вместо рук - обрубки, покрытые коричневой запекшейся кровью. Коричневые разводы везде: на траве, на кусте шиповника, оплетённого кишками Лема, словно ель жуткой гирляндой в праздник Осеннего Равноденствия. - Молокосос всегда был никудышным охотником, - заявляет отец, стоящий рядом с Нойдом, - вот, что значит бабье воспитание. Мой сын никогда бы не попался в такую ловушку. Странное спокойствие, до того поддерживающее Нойда на ногах, вдруг слетает с него, словно пыль с подоконника. Он молча кидается на отца. Мужчины катятся по земле, рыча и мутузя друг друга кулаками. Отец быстро одерживает верх. Он все ещё молод и силён, а семнадцатилетний Нойд не достиг своего взрослого веса. Он остаётся на земле, рыдая. Ему уже плевать на то, что отец это видит. А тот встаёт на ноги и говорит наставительным тоном: - Ничего. Нет ничего страшного в том, чтобы оплакать павшего товарища, сынок. Запомни этот день, вспоминай его каждый раз, когда поймаешь ведьму. Отец деловито отряхивается и уходит, оставляя его одного. Только лошадь, выпуская пар из широких ноздрей, бродит вокруг и щиплет тронутую изморозью травку. Нойд, всхлипывая, ползёт к телу друга и снимает брошь с его груди дрожащими пальцами. Потом приподнимает голову Лема, отдирая от земли его примерзшие за ночь темные волосы, и целует. Разбитые губы мертвеца неожиданно жесткие и холодные, как лёд, и Нойд снимает с себя плащ, бережно укрывая им Лема, как будто это позволит другу согреться. Нойд ненавидит холод, ненавидит от всей души.