Пакость

Мачи в принципе не сказала бы, что ей как-то неебически повезло. Находиться в компании Хисоки Моро, то ещё изощрённое удовольствие. Хотя бы потому, что его любимая и, наверняка, единственная привычка — это регулярно вставать поперёк её горла. Ключевое слово здесь — «наверняка», но ей, Мачи Комачине, об этом знать не обязательно. Сколько бы граней она не поменяла, контекст в любом случае не будет иметь какого-то особого значения. Потому что Хисока всё тот же Хисока. И именно он платит ей за эту пакость. Бляяяяядство. Да, Комачине, оно самое. Мачи цокает, слегка касаясь языком нёба, и несколько раз перекатывает не самые лестные мысли о мужчине, сконцентрировавшиеся где-то в подкорке. И в конечном счёте отпускает их, не позволяя достичь речевого аппарата. Она не Хисока, чтобы разрешать себе говорить всё, о чём думает. И Моро чересчур торопится подтвердить это на практике и делает настолько удачно, что Комачине с удовольствием зашила бы ему рот. А ещё ей хочется утопиться. Но предпочтительнее, чтобы это сделал Хисока. — Мачи, будь лапочкой, начни поскорее. Мне совершенно не хотелось бы терять сознание от травматического шока, — мужчина произносит паточным голосом, слегка растягивая гласные в своей манере, и при этом с ног до головы осматривает Комачине. Мешать себе получать эстетическое удовольствие от разглядывания своего увлечения Хисока совершенно не собирался. Между тем Мачи перехватывает его взгляд и успешно подавляет желание выразительно закатить глаза. Вместо этого она протяжно втягивает воздух через нос и встряхивает волосами без какого-либо умысла. Просто, чтобы дать себе время успокоиться. А потом чёткими и отточенными движениями проделывает ряд стежков для укрепления оторванной конечности на её привычном месте. Хисока в этот момент удивительно внимателен и послушен. Учитывая этот фактор, Мачи позволяет себе одновременно делать и говорить. — Раньше я сомневалась, но сейчас вполне уверенна, — Мачи успевает отметить, как непривычно громко звучит её голос после длительного молчания и то, как остро блеснули глаза Хисоки в глухом полумраке прежде, чем она продолжает на выдохе, прерывая секундную паузу. — Ты тот еще идиот. — Может быть, — Хисока неопределённо ведёт плечами и растягивает губы широко и фальшиво. Мачи, совершенно не обращая внимание на его закидоны, делает последний стежок и заканчивает работу, но не разговор, мысленно удивляясь тому, как из-за присутствия Хисоки у неё развязался язык. — Знаешь, по-моему, это полнейший бред. Подвергать себя опасности. Тебе это типо так необходимо? Её заносит. Увлекаться жизнью Хисоки Моро — не прерогатива Мачи Комачине. А делать это вслух — вообще крайность. И она понимает это в полной мере только после того, как заканчивает говорить. Хисока тоже понимает. Мачи насквозь его видит. А ещё Мачи видит как моментально дёргаются вверх уголки тонко очерченных губ, когда она буквально глотает последние буквы. Но, несмотря на всё это, одёргивать себя Комачине почему-то совершенно не собирается. Не сегодня. — Кто знает, — Хисока выдает не без тени улыбки, а потом смеётся хрипло и позабавлено так, что Мачи всё-таки красноречиво закатывает глаза и одновременно с тем ловит себя на вызывающей мысли, что, если бы у неё была возможность, она бы с удовольствием залезла ему в голову. Потому что Хисока сам себе на уме, а ей вполне себе интересно. Она знает: Моро не из тех, кто любит вдаваться в прошлое. Да и судя по-всему будущее с практичной стороны его тоже ни разу не интересует. Хисокой движет нечто иррациональное и непостижимое. Он хочет быть сильнее всех. И это, пожалуй, всё, что Мачи дозволено знать. — Из какой только гадости тебя сделали? — девушка даже не пытается скрыть досаду в голосе. Но, зато у неё почти получается не смотреть, насколько привлекательно дёргается кадык на шее Хисоки, когда тот смеётся своим пиздецки сексуальными смехом. Мачи даже мысленно гладит себя по головке. И вправду, какая умничка. — Неужели хочешь попробовать? Чёртов соблазнитель. Честно признаться, она вовсе не против.

***

Мачи пробует, правда пробует. Хисока на вкус мучительно сладкий, даже приторный. И Комачине может быть бы поверила этому, если бы не знала почти заочно и практично, насколько поддельной бывает сладость. Но, между тем, она ломается под нажимом длинных мужских пальцев, демонстрируя характерную гибкость всех позвонков и силится не заскулить. Потому что Мачи не ставит себе в приоритеты стонать под тем, кто с абсолютно обаятельной улыбкой отравляет внутренности, пуская яд прямо под кожу. Комачине, если быть честной, выворачивало от такого. Она смотрит сквозь пелену наваждения, подавляя в себе резкое желание издевательски улыбнуться (так же сладко-приторно, как делает это он), и отмечает, что не видит ничего. Ей, по правде сказать, всегда нравилось увеличивать дозу определённых обезболивающих, находиться в лёгкой кодеиновой прострации и ощущать пустоту на периферии сознания. Но в данный момент, с одним лекарством Мачи явно переборщила. Наверное, потому она замечает, насколько искусно и вместе с тем очевидно у Хисоки получается пользоваться этим её помешательством. Он перехватывает её наконец сфокусировавшийся взгляд и смотрит в ответ испытующе и почти весело из-под слегка приоткрытых век, так будто бы уже давно определил ход её мыслей и своё участие в них. И оттого-то фыркает по-особенному насмешливо ей в шею и, предварительно мазнув трепещущую жилку, целует жадно и пылко. — Какая ты сладенькая. На это Мачи остаётся лишь в очередной раз проглотить собственную желчь. Так как о Моро она вполне могла сказать то же самое, если бы не чувствовала его фальшь на интуитивном уровне. Но в данный момент она концентрируется лишь на ощущении лёгкой дезориентации в пространстве и наиболее отчётливом холоде гладкой стены, когда ее тело придавливает другое — жилистое и горячее. С ощущением контраста у Мачи подкашиваются ноги и острые лопатки сводит от удовольствия. Мачи Комачине — хорошая девочка, уже давно научившаяся расставлять приоритеты. И связь с Хисокой Моро в её планы уж точно не входит. Она выгибается в спине пошло и болезненно, когда Моро обхватывает её разгорячённое тело холодными фалангами и свободной рукой поглаживает тугое бедро — чувственную женскую мышцу, не стянутую излишком ткани. И Мачи даже почти дрожит, теряя всю свою изначальную напыщенность, хотя, в данный момент ей хотелось смеяться, потому что меньшей подставы от него она и не могла ожидать. Вот гадство. Комачине морщится неестественно и наигранно своим мыслям и, отклоняясь от нового поцелуя, подтягивается на локтях ближе и реально впивается зубами в предплечье Хисоки, перекатывая на языке выпуклые вены. Моро лишь шумно выдыхает сквозь зубы и уступает инициативу Мачи, которая влажно целует место укуса несколько раз и продвигается дальше. Свободной рукой Хисока обхватывает её шею чуть ниже загривка, пальцами касаясь ближайшего позвонка, хрупкого, обманчиво тонкого и смертоносного для тех, кто верил её внешней оболочке. Он подталкивает Мачи на себя, спуская руку на лопатки, и касается своими губами её губ, так что Комачине остаётся лишь подчиниться и проглотить стон в комплекте с новой порцией яда. Хисока же, видимо, считает, что этого недостаточно, потому что позволяет себе разорвать поцелуй и резко переместиться на шею, продолжая влажную дорожку по ключицам, набухшим соскам и животу. И в один момент он останавливается на внутренней стороне бедра и, предварительно мазнув губами, продвигается до стоп-зоны. Но Комачине грациозно запрокидывает голову назад, уступая пылким лобзаниям Хисоки, и разводит бёдра в стороны получше опытной куртизанки, поддаваясь чему-то эфемерному и инстинктивному, когда тот входит в неё двумя пальцами. Ногти остервенело впиваются в чужую спину, оставляя зримые красные полосы на податливой коже — и это, пожалуй, всё, что ей остаётся, чтобы не сдохнуть от этого блядского передоза его блядски горячими прикосновениями. Потому что Комачине кажется, что она сейчас либо умрёт, либо кончит. И второе конечно же предпочтительнее. В случае с Хисокой второй вариант всегда будет выигрышным. Хотя Мачи, честно признаться, в смятении от такого. И, если бы она могла смеяться, она бы смеялась. Потому что внутри Хисоки зияющая бездна, по его венам течёт что-то покруче цианида. И Комачине падает-травится-умирает каждый раз, когда Моро целует её наугад куда-то в шею. Она чувствует, что противоядия ей точно не достаёт, и окончательно теряет какой-либо шанс на спасение в тот момент, когда мужчина совершенно очаровательно облизывает пальцы, которыми ещё совсем недавно практически доводил её до экстаза. Она тлеет, жалеет и затягивается сигаретой под названием «Хисока Моро» снова и снова, безнадёжно отравляя собственные суставы и нервные клетки. Мачи Комачине извивается под Хисокой, познавая мучительной истомы сладострастие. Конец аксиомы. Внизу становится горячо и упруго до предела. Плоть к плоти. Носок к носку. Комачине позволяет себе лишь выдохнуть громче, чем прежде, когда Хисока входит одним плавным движением и прижимается губами к её виску. В ответ на это она совершенно импульсивно прикладывается устами к его плечу и целует неутомимо, спускаясь вниз, пока не доходит до мужской груди. И совершенно непроизвольно утыкается носом, предварительно лизнув ложбинку, так что Моро охает. Нашла. Именно там — под сердцем. Вся пакость Хисоки Моро концентрируется в одном месте, трепещущем и ещё вроде как живом. И, если бы Комачине хотела, то могла бы даже протянуть нело-о-овко, также манерно и с таким же поддельным сожалением, как делает это он, лишь бы только убедить в обратном и показать своё превосходство; но даже в этом случае собственное мне всё-равно сдавливало лёгкие, перекрывая доступ к кислороду. Так что Мачи лишь ещё раз неосознанно целует всё то же место, не говоря ничего. Точно также, как никогда ничего не скажет о возможном передозе и определённости их отношений. «Что-то между» вполне устраивает. Хриплое и прерывистое дыхание, сводящее скулы возбуждение и стекающий по губам опиум — это то, как они не любят друг друга. Потому что ненависть — вещество посильнее, размазывающее в асфиксии и рассыпающееся норадреналином. Хотя Мачи не сказала бы, что испытывает какие-либо более отличительные ощущения, когда Моро в очередной раз входит плавно и до предела. А теперь глотни-ка яду и не подавись. Но Мачи на удивление не давится.

***

Она замирает, обмякнув в руках Хисоки. Теперь уже не выгибается позвоночником ему навстречу и не хватается лихорадочно тонкими пальцами за крепкие мужские плечи, она так и остаётся в том же положении, пытаясь восстановить беспорядочное дыхание, и смотрит удивительно растерянно на Хисоку из-под слегка подрагивающих ресниц. — Я кончила, — произносит без задней мысли, словно пробуя слова на вкус. — Я вижу, — Хисока откидывает голову назад, при этом усмехаясь совершенно беззлобно на её откровение. А после перехватывает её взгляд и дёргает уголками губ вверх. У Мачи от такой чрезмерно активной мимики в данный момент кружится голова. — Ну и много ли гадости во мне, Ма-ачи? — улыбается исключительное обворожительно, и Комачине кажется, что пакости в нём только прибавилось. Но это именно то, что ей так пиздецки нравится. Потому что она абсолютно такая же, и отвратительного в ней уж точно не меньше.