Ты у меня под кожей

Припав спиной к краю керамической ванны, Юля сидит на полу. В свете одинокой лампы, притаившейся где-то под потолком, всё выглядит каким-то нелепым. Включая её руки. Подтянув к себе ноги, она опускает кисти обеих рук на колени. Костяшки пальцев разбиты в кровь, и из свежих рваных ранок на свет лениво вытекает темно-бордовая жидкость. По идеи, руки должны хоть немного её беспокоить, отдаваться противной, ноющей болью, но она ничего не чувствует. Юля тупо всматривается в разбитые костяшки, не видя перед собой ровным счетом ничего. В конце-концов, сколько раз она уже сбивала руки в кровь? Когда ей плохо, она представляет Светку – жирную, обрюзгшую, до ужаса безобразную, отвратительную. От этого, правда, становится только хуже. Юля яростно сжимает кулаки, тяжело дышит сквозь стиснутые зубы и ищет. Ищет новую жертву. Того, кому можно разбить нос или голову. Неважно. Юля не думает о таких вещах. Только не в эти моменты. Не тогда, когда перед глазами простирается красная пелена, украшенная пестрым калейдоскопом всего того дерьма, что с ней случалось в жизни: Светка, брат, цепи... Она всегда знала выход. Самый простой. Если тебе больно – бей, да посильней. Вот и всё. Только вот никого не оказалось рядом. И сейчас ей больно. Так больно, что хочется выть, скрючившись в особенно темном углу; чтобы никто не видел, не слышал, не лез к ней с расспросами и, что страшнее, со словами утешения. Хочется разорвать себе грудную клетку и вытащить оттуда истерзанные ошметки, которыми когда-то было её сердце. Сердце, которое так просто растоптала Вика Алёхина. Сделала это так легко и резко, что Юля едва не задохнулась: от непонимания, обиды, но главное – от гадкого, жалящего, точно пчелиный укус, чувства, что её предали. Всадили особенно острое лезвие меж лопаток. Ударили в спину, как это могли сделать только настоящие враги. Один точный удар, и она лежит у ног той, которую, как ей казалось, не сможет отпустить никогда. Той, которой, точно дура, верила, принимая в свои объятия, вдыхая знакомый запах, утыкаясь подбородком ей в макушку. Юля трясет головой, сжимает кулаки и зубы. Ну вот. Опять. Почему так сложно о ней не думать? Она не издаст ни звука. Не доставит ей такого удовольствия. Юля жмурится, с силой сжимает большим и указательным пальцами переносицу. Непроглядная темнота окрашивается яркими всполохами зелено-кислотного цвета. Постепенно перед внутренним вздором начинает вырисовываться заветное лицо. Что ей надо сделать? Как выкинуть её из своей головы? Юле горько от того, что она позволила себя так легко одурачить. Она не умеет играть во все эти игры. Никогда не умела. Она никогда не чувствовала потребности врать и изворачиваться, строить козни: неважно – за спиной или прямо перед чьим-то носом. Она всегда говорит правду, а если кому-то эта правда не нравится, в ход всегда можно пустить кулаки. На этом шоу Юля увидела как могут меняться люди, стоит выключить камеры. Дружелюбные улыбки превращаются в звериный оскал, а объятия – в удушающие тиски. Все эти ужимки и жесты теряют свои очертания, стоит съемочной группе покинуть их комнату. Каждая из девочек вздыхает и норовит как можно быстрее сорвать с лица маску – неважно, что скрывается под ней. Ничего хорошего. Это она знает точно. Юле хочется верить, что она выше всего этого. По крайне мере, она не боится показать истинное лицо. Даже если это лицо нередко искажено в безумной, агрессивной гримасе. Неважно, что подумают другие девочки, неважно, что подумают зрители, неважно, что скажут учителя. Пусть их мнение и важно для неё. Быть честной с самой собой всё таки важнее. Она вздыхает чуть ровнее. В Школе их учат думать и анализировать. У неё всегда были с этим проблемы. Как правило, она поддается эмоциям. Тонет в них, погружаясь на самое дно. Они бьют в голову так стремительно, что на остальное у неё попросту нет времени, а уж если в игру вступает алкоголь... Юля проводит ладонью по лбу. Пальцами зарывается в волосы, царапая кожу головы обломанными ногтями. К чёрту. Эти раздумья никогда не доводят ни до чего хорошего. Вокруг неё – сплошной холод: босые ступни упираются в плиточный пол, сквозь легкий материал футболки она спиной ощущает гладкую поверхность ванны, к которой припала в отчаянной попытке отыскать хоть какую-то опору. По телу бегут мурашки, и её взгляд постепенно фокусируется. Юля всё ещё чувствует себя как никогда плохо. Внутри всё горит, и начавшие саднить руки нисколько не помогают отвлечься от душевных терзаний. “Чего ты тут расселась? Сидишь тут как э... Ты что – дурочка, или как?” Юля рывком поднимается с пола, грузной походкой подходит к зеркалу, весящему над раковиной. Какое-то время она вглядывается в собственное отражение, выискивая малейшие признаки переполнявших её чувств. В грудине – дыра, чьи края кровоточат и отзываются резкой болью. Голубые глаза смотрят чуть рассеянно, да и на лице застыла непонятная гримаса, словно бы она до сих пор не собралась с мыслями и не решила придать ему какое-либо выражение. Но одно Юлю действительно радует: сухие глаза. Не хватало завтра появиться перед всеми с опухшим лицом и раскрасневшимися глазами. Юля редко прислушивается к чужому мнению. Она верит только своему внутреннему голосу. И ей глубоко наплевать, что думают об этом другие девочки. Они в любом случае редко говорят что-то дельное. Но сейчас её, помимо прочего, почему-то грызет другое тупое чувство – сомнение. И Юля искренне себя за это ненавидит. Девушка не может подавить в себе мысли о том, что, возможно, и сама в чем-то виновата. Да, может, и виновата. Только вот она никогда себе в этом не признается. Да и что, черт возьми, она сделала не так? К тому же, разве это она была той, кто без устали менял маски, играя с чужим сердцем? Юля скрипит зубами от досады и злости, вновь переводя раздраженный взгляд на собственное отражение. На щеках вспухают желваки, ноздри раздуваются шире обычного, точно каждый вдох дается ей путем непомерных усилий. “К черту”, – говорит себе Юля, отступая в глубь ванной комнаты. Как можно дальше, лишь бы не видеть на своем лице это странное, до ужаса раздражающее выражение – злость, постепенно сменяющуюся растерянностью. Точно она – зверек, загнанный в угол; потерянный и жалкий. А ведь она совсем не такая. Она... “Победительница этого проекта”, – неуклюже вставляет девушка свою излюбленную фразу, стараясь увернуться от безрадостных мыслей. Не помогает. Юля снова хочет кого-то ударить, что-то разбить. Но чувствует себя совершенной разбитой и уставшей. Кажется, что голова вот-вот взорвется от переполнявших её мыслей. Она бы, наверное, была бы не против. Всё, что угодно, лишь бы наконец сбросить себя эту ношу. Ей что, мало своих проблем? Чёрт возьми, неужели она пришла на проект не для того, чтобы разобраться с тем багажом самого разнообразного дерьма, который у нее накопился за девятнадцать лет жизни? Как она умудрилась вляпаться в ещё большие неприятности? Да такие, что теперь они занимают все её мысли? Юля переводит взгляд на разбитые костяшки пальцев. “Не могу”, – проносится в голове. Лицо Вики то и дело мелькает перед глазами. И чем больше она о нём думает, тем хуже становится. Воображение живо воссоздает заветный образ: миниатюрная фигурка, совсем юное лицо, глаза цвета молочного шоколада, которые, кажется, светятся теплом; широкая улыбка, от которой внутри всё замирает; густая копна волос, так хорошо дополняющая образ. Юля действительно не может. Не может отпустить, не может понять, не может не терзаться из-за того, что так больно отдается жгучей болью в груди. Вика у неё под кожей. И даже глубже.