золото

Пару недель назад его спросили: «Как тебе Байчжань, Ян шиди? Нравится?». Чтобы не ударить в грязь лицом, он нахмурился и, сосредоточенно вглядываясь в случайную точку на горизонте, ответил, мол, нормально. Но Байчжань на самом-то деле нравился до чертиков! Обучение заклинательству, практики и медитации, тренировочные бои трижды в день. Травяное море за полем для них, в которое после затянувшейся схватки было так приятно падать, срывать травинки и жевать стебель, смотреть в высокое-высокое небо — на пике гораздо ближе, чем там, дома — и чувствовать, как по телу разливается нега. И как заходящее солнце слепит глаза, пробиваясь через густой травяной покров и поджигая линию горизонта. И небо над ним ещё на многие ли багряное и уходящее в пурпурный. Наблюдать за закатами на Байчжане тоже очень нравилось. «Как дела у твоего ученика, Лю шиди?» — спросил при последней встрече Шэнь Цинцю. И вот надо же было ему сперва брякнуть, мол, нормально, и лишь потом, покрываясь красными пятнами, спохватиться: «Нет у меня учеников». Традиции были нерушимы, по крайней мере, Лю Цингэ не собирался становиться тем, кто приложит свою руку к надругательству над ними. Все адепты для него были равны и в равной степени ничтожны, не презираемы, но недостойны особенного обращения. Так был воспитан и он сам, и предыдущий лорд пика, и тот, что был перед ним. К тому же, мальчишка приступил к обучению намного позже остальных, ежели начинать в его возрасте, невелик шанс стать действительно достойным заклинателем, разве только природа наделила человека завидным количеством сил и упорства. Упорство Ян Исюаня впору было поделить между дюжиной других адептов. И если бы ему был известен способ проведения такой процедуры, Лю Цингэ наверняка попытался бы. Потому что традиции, традиции, традиции, а мальчишка упорно кричит на всю округу: «Учитель Лю!». Нагретая за день земля казалась мягкой, а травинки щекотали лицо, заставляя жмуриться ещё пуще прежнего. А он всё лежал, закинув руки за голову, болтал в воздухе ногой, словно пытался погрузить её в бушующее небесное пламя. И так, полностью скрытый в густых зарослях, порой сминал с одной стороны это зелёное море и приподнимался на локтях, чтобы смотреть, как на фоне заката вспархивают огромными бешеными птицами подолы белоснежных одежд. Ветер трепал ленту в волосах, рукава, пышную кисточку на рукояти Чэнлуаня. Волновались под ветром травы, то скрывая изящную фигуру, то вновь являя её взору. И иссиня-чëрный высокий хвост флагом разворачивался, чтобы потом хлестнуть по спине. И с каждым разом травяные волны Ян Исюаня несли всё ближе и ближе к берегу — тренировочному полю, где в вывереннных маневрах и пинуэтах метался альбатросом Лю Цингэ. Ближе и ближе, пока не станет хорошо заметно, как в свете последних лучей искрятся узоры на верхних одеждах, как острие меча отбрасывает пятна света. И пока не выйдет разглядеть это золото в волосах, разметавшихся в очередном выпаде. Учитель не носит затейливых украшений, только это вечернее солнце. И это одна из вещей, за которые Байчжань тоже нравится. Может, даже одна из самых главных. На Цинцзин, едва заслышав о возвращении Шэнь Цинцю, необходимо вырваться под любым предлогом. «Учитель Лю, этот чай просто отвратителен, я считаю своим долгом почтить вас хорошим». Так, кажется, неплохо. Учитель хмурится, стискивает зубы и рукоять меча, в который раз всем своим видом напоминая о нарушении правил пика и едва ли не открыто вызывая на бой. Но чай и впрямь горчит до безобразия, поспорить здесь трудно, что ж… И пик Цинцзин приближается, пока меч уверенно рассекает воздух, а ветер хлопает рукавами и свистит в ушах. В торговой лавке никто не обучает писать стихи. И на Байчжане никому до этого дела нет. И ещё, как бы ни противилась этому вся натура, но легко было догадаться, что Шэнь Цинцю прибыл не один, а беседа с демоном может оказаться полезной. Хотя придумать, как вывести Ло Бинхэ на разговор вроде «как ты заслужил внимание учителя» — задача не из лёгких. На Байчжане с этим тоже не заморачиваются: одолел в схватке, значит, задавай вопросы. Адепты музицируют под сенью раскидистых ив, иногда переговариваясь меж собой. Неловко даже прерывать, потому-то он сам находит ведущую к Бамбуковой Хижине тропу и стучит-стучит в запертую дверь, а потом, всем видом стараясь проигнорировать походящего на огромную грозовую тучу демона, прямо обращается к искомому заклинателю: «Шибо Шэнь, научите стихи писать!». Шибо деловито склоняет голову, едва заметно дернув уголками губ — достаточно, чтобы Ло Бинхэ мгновенно оказался у него за спиной, из грозовой тучи превратившись в майский нежный рассвет, пусть и продолжает исподлобья бросать полные угрозы взгляды. В ответ ему спокойным, текучим, словно волны травяного моря, тоном: «Просто следуй тому, что говорит твоë сердце». А что сердце? Говорит только, что красиво. Не преуспело оно в красноречии и сочинительстве. Небо на закате окрашено от густого вина до цветов дикой розы и ещё не скрывшееся за кронами деревьев солнце сияет расплавленным золотом. Ветер, словно озорной мальчишка, бежит по тренировочному полю, поднимая пыль, а потом скачет сломя голову в высокую траву, пустив её шелестящей мягкой волной. Ян Исюань вскакивает на ноги и плывёт-плывëт тёмным парусом, парирует удар с разворота, аж в ушах звенит. «Учитель, у вас солнце в волосах запуталось, дайте мне вызволить», — тянет руку, касаясь гладких смольных прядей, заправляет длинную челку за ухо. Традиции перед глазами Лю Цингэ расходятся мириадами мелких трещин, прикоснись сейчас пальцем — и разбей вмиг вдребезги. Адепт и касается, ведь что проку дальше говорить, раз уж других слов в сердце найти не удалось. Уверенно хватает за запястье, ещё не зная, что делать дальше. Ветер недовольно налетает с новой силой, играя с волосами и вновь вплетая в них багряное солнце. Ян Исюань вновь отводит их и, не отнимая руки, неловко прижимается лбом ко лбу стоящего перед ним. Лю Цингэ хмурится, жмурится, краснеет, хватает ртом воздух. И совершенно случайно задевает обветренные губы. Традиции осыпаются стеклянной крошкой и рассеиваются звездной пылью. Расплавленное золото солнца струится сквозь сплетение спелого каштана с вороновым крылом и одуванчиковым вином заглатывается в краткий миг прерванного поцелуя, расходится по венам, пьянит, настойчивый ветер колышет траву, примятую неловким падением, и Лю Цингэ открывает глаза и будто бы даже улыбается. Нравится ли Байчжань? До сладкой истомы, до искор перед глазами.