Раскрывая крылья

Тсуна мечтал только об одном — спокойствии, тишине и обычной жизни. Ему не нужны дорогие вещи, не нужна популярность и не нужно лишнее внимание, которое чаще всего оборачивалось против него. Он хотел просто жить без страха, без невозможности сделать хоть что-то против и без постоянного ожидания чего-то плохого. Хотел быть как обычный подросток, ненавидящий школу, любящий много кушать и мечтающий стать кем-то в этом мире. Как, например, его беспечные одноклассники, иногда доводящие учителей до белого каления. Тсунаеши всей душой желал быть таким, как они, но вместо этого постоянно встречался с суровой реальностью. Мать никогда не считала его живым и все прекрасно чувствующим человеком — для нее он никчемное слабое существо, которое не способно постоять за себя. Которое испортило ее жизнь своим рождением. Из-за отца. Из-за его всепоглощающей любви к нему — для него стало чудом рождение маленького омеги. Чудом, что у простой пары бет смог появиться Тсуна — весь такой маленький, с приятным запахом свежевыпеченных булочек с карамельной начинкой и ванилью — а поэтому, когда приезжал из-за границы, постоянно тискал его. Таскал почти на руках и проводил все свое время вместе с ним, забывая про мать. И этим доводил ее до сумасшествия. Заставлял ее жгучую ненависть расти все больше и толкал на совершение губительных ошибок — ее действия и слова заходили все дальше, привлекая внимание соседей и учителей в школе. Самый маленький синяк на лице вызывал внимание окружающих, а лишнее и даже случайное похрамывание — взгляды. Тсуна уже взрослый, его сущность привлекала других — и Нана злилась из-за этого. Когда звонки поступали из школы насчет очередного синяка или рассечённой брови, оправдание «мой мальчик просто неуклюжий» уже особо не внушало доверие. Они даже додумались позвонить отцу, который в первое время рвался приехать, чтобы защитить любимого сына от чего бы то ни было, но был заверен Наной, что все в порядке. Что все более, чем хорошо — и Тсуна упал с лестницы, когда опаздывал на учебу. Пожалуй, это послужило причиной и поводом закрывать его в холодном подвале и лишить единственного завтрака раз в неделю, растянув его на раз — в две. Тело походило на обтянутый кожей скелет, а если учесть маленький рост (всего лишь сто пятьдесят пять сантиметров), то вес вовсе был ничтожным — тридцать пять килограмм. Высокие и широкие люди с легкостью сметают его со своего пути, а слишком сильный ветер, бывает, даже сбивает шаг. Несмотря на это, он не был слишком глуп и туп, как говорила мать — ума хватило после первой ночи, проведенной в подвале, притянуть туда теплый плед и маленькую подушку, и спрятать их за многочисленным барахлом. Так было меньше шансов простудиться и отморозить конечности, а компактный фонарик не позволял ужасу из-за жуткой темноты захватить мозг. По крайней мере, так намного лучше, чем избиения. И он потерпит. Потому что никак иначе нельзя. Тсуна понимал, что мог все рассказать. Кому угодно: отцу, одноклассникам, учителям, соседям, продавщицам в магазине, к которым часто приходил, чтобы купить самую дешевую булочку за немного накопленных йен. Однако держал язык за зубами, не смея жаловаться и позволять лишнему слову сорваться с губ. Нана всю сознательную жизнь давила в нем волю и сопротивление, ломала как игрушку и принижала, угрожая прирезать. За свою жизнь он боялся не сильно. Она обещала прирезать отца ночью, когда он приедет на свои такие редкие выходные, если Тсуна хоть кому-нибудь скажет об этом. Она обещала, что, как только начнется первая течка, натравит альф, чтобы они трахали его во все дыры и выставит шлюхой, а себя — несчастной жертвенной матерью. Она обещала, что отравит его жизнь, превратит в ад и убьет вместе с собой. Эта женщина ненормальная. Она до звезд в глазах любит Иемитсу, но с легкостью может его убить, чтобы он никому не достался. Рядом с ним она идеальная жена и любящая мать, а без него — жестокая и эгоистичная бета, считающая себя обманутой и обделенной любовью из-за собственного сына. Тсуна всхлипнул и наспех вытер длинным рукавом слезы. Он не хотел жить вот так — в страхе перед собственной матерью. От одного только ее взгляда сжималось в страхе сердце и дрожало все тело. Каждый раз, находясь в своей комнате, подпирал дверь стулом — замок уже который месяц был сломан, а расшатанная ручка почти вырвана — и молился, чтобы сегодня о нем забыли. Не вспоминали. Обняв себя за плечи, подтянул к себе колени, тут же утыкаясь в них носом — хотелось рыдать. Рвать на себе волосы и громко кричать, чтобы хоть кто-нибудь услышал. Чтобы хоть кто-нибудь вытащил его из этого кошмара, защитил от жестокой матери и сказал, что все хорошо. Самому не хватает смелости. Но никто ничего не видит. Нана для всех примерная и идеальная мать. Сердце укололо. Слезы скользнули по щекам, падая на ткань подушки, а всхлипы душили горло. Больно. Очень больно. Почему его никто к себе не заберет? Где его тот самый «истинный и единственный» альфа, о которых любят писать книги? Почему его никто не ищет? Может, всем все равно? Зачем Тсуна нужен какому-то альфе? Особенно, предначертанному судьбой? Такой сломленный, подбитый, трусливый и слишком плаксивый? Любят других: веселых, открытых, смелых и сильных духом. Любят тех, кто полностью противоположен. Тсуна и на самом деле никчемный. Неудавшийся. «Маленькая тварь, забравшая всю любовь Иемитсу». Уткнувшись лицом в подушку, Тсунаеши заплакал. Тихо, стараясь заглушить тканью собственный голос, и сильно — слезы лились ручьем, обжигая веки, щеки, скользили по носу, вмиг наполнившемуся соплями, и падали на ткань. Если он будет громким — услышит Нана. Она ненавидит, когда он плачет. Она ненавидит все, что он делает. Зачем тогда рожала? Зачем дарила жизнь, если хочет от него избавиться? Если бог есть, то почему он позволил такой ничтожной и ужасной матери родить? Зачем? Крик царапал глотку. Истерика почти захватила разум, но отчаянье и понимание не давали сделать больше, чем хотелось на самом деле. Она услышит. Она… … стук в дверь показался самым ужасным звуком. Сердце забилось в панике, будто хотело пробить ребра, а ком рыданий застрял где-то в горле, — слезы высохли мгновенно. Прижав ладонь ко рту, Тсуна резко поднялся, отчего скрипнула кровать, и оглянулся. Сбежать? Выпрыгнуть в окно? Но тело слишком истощено, а второй этаж вовсе переломает пополам. Но он должен спрятаться. Должен. Иначе конец. Конец. Руки тряслись, ноги не держали на весу, но ему удалось громко упасть на пол, больно ударившись локтями, и вщемиться под кровать. Нана не любила, когда он залезал под нее — не могла достать, из-за чего доставалось в следующий раз вдвойне. Узкая щель не позволяла ей протиснуться следом, а короткие руки не могли достать, как бы ни тянулись. Тсуна в ужасе прибился к стене, вздрагивая при повторившимся стуке и почти вскрикивая, когда удар буквально заставил деревянную дверь задрожать. Стул с грохотом упал — вместе с ним и его сердце, — а через секунду в проеме показались ноги в домашних тапочках. Нана сделала несколько шагов в его сторону и остановилась. — Когда ты наконец поймешь, что в этом доме нельзя плакать? — почти шипя выдавила она, — Как же ты достал, щенок! Тсуна сжался еще сильнее, стараясь слиться со стеной и зажал рот рукой. Из глаз хлынули слезы с новой силой, а плечи затряслись. Если бы ад существовал, то он бы не отказаться прямо сейчас провалиться к чертям в котел — настолько сильно желает исчезнуть. Сердце выплясывало чечетку, а душа в страхе сжималась где-то в груди — и Тсуна почти вскрикнул, когда Нана подошла ближе. Обычно она становилась на колени и всовывала свое лицо, пытаясь дотянуться руками. Раньше она пользовалась шваброй, но после того, как парочку сломала, не рисковала. Мало того, что жестокая, так и еще отвратительно скупая. Хотя отец переводил достаточно денег, чтобы жить припеваючи три месяца. Черт. Почему? Почему все так? Он хочет кушать хотя бы раз в день, не бояться жить в собственном доме и быть если не любимым, то хотя бы тем омегой, на которого не будут поднимать руку. Просто жить более-менее спокойно. Слезы капали на пол, как и последние крохи надежды, что его оставят в покое. Насколько сильно мать его накажет, если он закричит? Замкнет, как в последнее время, в подвале? Или, как раньше, изобьет? — Никчемный щенок, — раздраженно выплюнула она, — Ненавижу. И стукнула ногой по кровати, словно хотела сдвинуть ее с места. Собственные руки дрожали, закрывая рот и пытаясь приглушить рвущиеся наружу рыдания. Все внутри вопило от страха и ужаса, а тело словно окаменело, не позволяя лишний раз двинуть и пальцем. Почему отец работает за границей? В чертовой Италии? Будь он здесь постоянно, то так часто страдать не пришлось. То, возможно, мама была не такой жестокой и страшной. Возможно… … звонок в дверь, раздавшийся совершенно неожиданно, показался спасением. Наравне с ракетницей, запущенной для того, чтобы их увидели с корабля, — и Тсуна задыхался в собственных всхлипах. Загнанный под кровать, словно котенок, испугавшийся окружающего мира, он не мог позволить себе отлипнуть от стены хотя бы на секунду. Цокнувшая Нана, еще раз ударив ногой по кровати, ушла из комнаты прочь. Кто бы сейчас ни пришел к ним, но он очень вовремя. Будто бы знал, когда нужно позвонить — и по-хорошему стоило бы выбраться из-под кровати, спуститься вниз и быстро выскользнуть через черный ход, но тело не двигалось. Тсунаеши не мог заставить себя сделать что-либо. Проще лежать неподвижным «щенком», чем выйти и нажить проблем. А если Нана выпроводит незнакомца раньше, чем он успеет спуститься с лестницы? Нет. Он будет тут. Не двинется с места. Сердце больно колотилось о ребра, а слезы с новой силой подкатывали к глазам. Скорее бы это все закончилось, — и усмехнулся, понимая: подобное невозможно. Если только отец не выкинет его на улицу — что, в принципе, вообще невозможно — и уделит все свое внимание матери. Был бы шанс стать забытым и начать новую жизнь. «Новую жизнь?» — претило сознание. Разве что новые страдания. Куда пойдет никчемный омега? Кому он нужен будет? Его по-любому изнасилуют и убьют, или оставят умирать. На улицах такому слабому и бесполезному попросту не выжить, если каким-то необычайным образом не повезет и его не найдет истинный альфа. Однако в подобные сказки он никогда не верил. И не поверит. Вырос. Но как же хотелось иногда оказаться в теплых объятиях. Чтобы кто-то вытащил его из этой боли и мучений, чтобы Нана… получила по заслугам? Устроит даже, если она просто про него забудет — и чтобы начать все с чистого листа. Наверное, это слишком много для обычного подростка. Наверное, это слишком много для никчемного омеги. Наверное, это слишком много для щенка. Незнакомый мужской голос, прозвучавший где-то в коридоре, заставил напрячься и вздрогнуть, выныривая из собственного мирка мыслей. Они приближались с каждым мгновением все ближе. Кажется, к его комнате. Нана что-то говорила и даже смеялась, но Тсуна не мог понять ни слова, задрожав сильнее. Что происходит? Его же не изнасилуют? У него не было еще течки, хотя возраст согласия был уже достигнут. Зачем тогда кто-то сюда идет? Не полюбоваться же им, да? В этом нет никакого смысла! От непонимания страх окутал с головы до пят, заставив тихо проскулить. Тсуна не вылезет отсюда, даже если его придется выколупливать. Не вылезет, даже если Нана вновь возьмет швабру и будет отбивать ему ребра. Так… —… математика, думаю, не главная проблема? — мужской приятный голос был все ближе. От него вся кожа покрылась мурашками, а странное ощущение тепла затопило все внутри. Дышать на пару секунд стало легче. — Ох, мой мальчик обычно всегда сам занимается всем. Он очень самостоятельный, поэтому никогда не обращается ко мне за помощью в уроках, — звонко и почти весело пролепетала Нана в ответ, не теряясь ни на секунду. Еще бы к ней обращаться. Тсунаеши в более меньшем возрасте, когда не совсем ясно понимал, за что мама на него кричит и почему бьет, поначалу делал всяческие попытки сблизиться: пытался готовить и убирался, вне зависимости от того, насколько больным был удар. И после просьбы помочь с домашней работой, понял, что эту женщину нужно бояться — она сломала ему несколько пальцев, устрашающе улыбаясь. С тех пор единственное, что он делал — прятался. И боялся. В проеме появилось две пары ног. Одни матери, а вторые — незнакомца в лакированных туфлях и брюках с красиво выглаженными стрелками. Комнату тут же заполнил резкий запах лайма с сигаретами, из-за чего во рту тут же образовалось много слюны, а сердце, до этого бившееся в сумасшествии от всех эмоций подряд, неожиданно успокоилось. Как и расслабившееся тело. Что за черт? Это ведь не… Задрожав еще сильнее, Тсуна часто задышал, давя ладонью на рот. Не может быть. Это не правда. Наваждение. — Тсунаеши нет дома? — голос мужчины вводил в какой-то необычный транс. От него веяло силой, из-за которой подкосились бы ноги, если бы Тсуна стоял. И, похоже, Нана чувствовала то же самое, от того затянула с ответом чуть дольше, чем это требовалось: — Да, он… — и слегка замялась, вздыхая, —… он с друзьями. Такой непутевый мальчишка. Всегда поздно приходит домой. Если Тсунаеши сейчас подаст голос или попытается выбраться, то полностью разобьет ее слова в пух и прах. Мужчина наверняка скоро уйдет, раз уж она сказала подобное — и встречаться с ним Тсуне для нее не выгодно. По крайней мере сегодня. Но зачем они пришли к нему в комнату? Для чего? — До совершеннолетия я буду репетитором вашего сына. Приготовьте для меня комнату. Что? Серьезно? Значит, он от отца? Значит… … слезы непонятно отчего полились с глаз с новой силой. Это ведь не сон, да? Этот мужчина останется с ним на добрых полтора года? И будет жить прямо здесь? Тогда Нане ничего не останется, как вновь стать матерью. Однако это не приносило так много счастья, как хотелось бы. Душа сворачивалась в ужасе от того, что предстояло пережить в свете новых событий, и кричать хотелось во всю глотку. — Вы… — голос Наны звучал удивленно. Она даже отступила на пару шагов назад, но тут же взяла себя в руки, приводя в замешательство наверняка не только Тсуну: —… может заедете завтра? Гостевая комната не готова… — Я не привередлив, — тут же перебил ее мужчина, — Могу эту ночь поспать на полу. — Мне будет неловко… — Все отлично, — мужчина был непреклонен. Даже жестокая мать не могла с ним справиться, — Я подожду Тсуну здесь, как раз посмотрю, во сколько он вернется. И как. А вы пока подготовьте мне место для сна. Тсунаеши тяжело вздохнул. Он не мог понять, что происходит. Не мог понять, смеяться ему или плакать — страх перед Наной никуда не исчезнет, пусть в доме будет кто-то от отца — но находиться здесь станет легче. Подвала и холода может и не избежать, но от оскорблений, голодного желудка и сильных тычков в ребра возможно. — Постелю вам здесь. Вы с Тсуной оба мужчины, поэтому, думаю… — Тсуна, как я знаю, омега, — возразил он, вновь перебивая. И, наверное, зря. Мать выскочила из комнаты в бешенстве — ее злобный топот ног, казалось, мог проломать пол, оставляя их наедине. Ей не стоило так бурно реагировать и так явно выпроваживать гостя с этой комнаты. Теперь просто-напросто добавила к себе подозрений, вопросов и… Альфа. Тсуна дышал через рот, не в силах вновь втянуть в себя потрясающий запах. Может, он и ошибается, но сейчас этот мужчина казался истинным. Эта аура силы совершенно не пугала, а наоборот побуждала спрятаться в его руках от всех опасностей. И это страшило. Вдруг альфа увидит его и скажет, что разочарован? Вдруг… — Вылезай. Сердце забилось немыслимо сильно. Что? Невозможно. Это наверняка было обращено не к Тсуне. Точно не к нему. Как мужчина узнал, что он в комнате? Кровать довольно широкая, отчего, забившись в самый уголок, достать и, тем более, увидеть его сложно. Очень сложно. Это точно было сказано не ему. Кому угодно, но не ему. Как такое возможно? Он не сделал ни единого лишнего шума, стараясь быть и стеной, и воздухом одновременно. Он… Мужчина, подойдя ближе, резко ухватился за край кровати и тут же поднял ее вверх, почти поставив набок. Тсунаеши вскрикнул, закрыв голову руками и вмиг почувствовав себя незащищенным, слишком открытым и уязвимым для всего происходящего. Истерика подкатила вновь, заставляя тихо всхлипнуть и сжаться, зажмурив глаза. Не хотелось видеть ничего. Сердце билось очень громко — почти в висках — оттого весь остальной мир был почти не слышан. Что ему скажут? Понял ли этот альфа, что перед ним лежит ничтожный истинный омега? Страшно. Если бы под ним была земля, а не деревянный пол, то Тсуна бы начал зарываться. Делал бы все, лишь бы укрыться от этой ситуации. Хотя сейчас мог прятаться лишь за руками, украшенными многочисленными синяками. Всхлипнув еще раз, с обречением подумал, что вот-вот — и разрыдается. Так громко, что Нана убьет его. Однако неожиданное спокойствие вновь пронзило все тело, расслабляя все напряженные мысли. Сердце замедлилось, перестав выбивать ребра, а в душе разлилось тепло, за которое Тсуна постарался ухватиться. Тело больше не трясло так, как раньше — всего лишь прошибало мелкой дрожью, а руки больше не прикрывали голову. Пожалуй, он и сам не понял, когда успокоился. И тихо пискнул, стоило мужчине подойти ближе и поднять его над полом, чтобы потом поставить жутко тяжелую и почти неподъемную кровать на место. — Я… — начал неуверенно Тсуна, не зная, как правильно подобрать слова. Дрожь вновь сотрясла все тело, но теперь она ощущалась не так явно и противно — в теплых руках хотелось остаться навсегда. Ткнуться носом в широкую грудь и тихо наслаждаться. И покраснел, с ужасом осознавая, о чем думает, — Я… — Тсунаеши Савада, — припечатал за него альфа, разглядывая его открытые из-за майки плечи, локти, запястья, из-за чего хотелось спрятаться вновь: почему так разглядывает? Большинство синяков уже желтело, Нана уняла свой пыл на время, — Мой истинный. Колени задрожали. Его выбросят? Сейчас? Или попозже? Когда наиграются? — Я… — Тсуна сглотнул, проглатывая вместе с тем и остальные слова. Что сказать? Что отвечают в таком случае? И сжался, неловко выдавив: — Я… хотел неожиданно выскочить и напугать. Глаза напротив в недоверии сузились. Этот мужчина был не тем человеком, с которым можно играть — от него действительно веяло непонятной опасностью. Не будь они истинными, то Тсуну пришлось бы приводить в сознание от страха. — С этого дня я твой репетитор, — четко проговорил он, хмурясь, — Меня зовут Реборн. Реборн, — мысленно повторил Тсунаеши. Нервно сжав в пальцах собственную майку, закусил губу, не зная, как попросить отпустить — и сжался сильнее, страшась реакции Наны, особенно когда та узнает об их «истинности». Новость о репетиторстве и новом сожителе она восприняла так себе, а новая информация доведет ее до безумства. Задрожав, побледнел от одной только мысли о злости матери. — Отпусти, — пискнул Тсуна, но не делал никаких попыток освободиться. Пожалуй, он только сильнее сжался, опасливо кидая взгляд на дверной проем. — Ты слишком легкий, — не к месту заметил альфа, заставляя в который раз напрячься. Этот человек одной рукой поднял жутко тяжелую кровать, которую несли в комнату два огромных мужчины, недовольно кряхтя. Эту кровать не могла сдвинуть ни Нана, ни отец, как бы ни пытались. Невероятно сильный. И это не вызывало восхищения, а как раз наоборот — пугало. Тридцать пять килограмм для него наверняка кажутся таким же пустяком, как и для Тсуны кружка, которую запустить в дальний полет, если начнет сильно раздражать, ничто не составит труда. Чего стоит только одна большая ладонь, которая легко может свернуть шею за секунду. Кажется, этот альфа не просто репетитор, коим представился. Однако если его нанял сам отец — значит, все хорошо. Тем более, если учесть факт истинности. Хотя до сих пор не было понятно: радоваться ему от этого или плакать. Повезло ему с парой или нет. — Не успел поесть, — более смело возразил Тсунаеши, неуверенно посмотрев Реборну в глаза, — Вы теперь мой альфа? И вмиг струсил, сжимаясь и чувствуя себя виноватым за подобный вопрос. Особенно такому взрослому и сильному альфе, у которого за спиной много лет опыта. Савада, конечно, перешагнул возраст согласия, но на фоне кажется совсем молокососом. — Да, малыш, — хмыкнул Реборн, — Не думай, что избавишься от меня после своего совершеннолетия. «Даже и не думал» — возразил тут же про себя Тсуна, но сумел лишь смущенно кивнуть в ответ. И вздрогнул, как только услышал громкие шаги матери, приближающихся к их комнате. Мужчина отпускать его даже не думал, подтянув слегка повыше, отчего под необычную улыбку пришлось положить ладони на широкие плечи и в страхе замереть. Сердце билось о грудную клетку как у загнанного в угол кролика. Плечи задрожали, как и руки, а дыхание вновь застряло где-то в груди, отчего голова в тот же миг закружилась от недостатка кислорода. Шаги прекратились. Нана застыла в проеме, с открытым недоумением смотря на них, и почти прошипела, чуть не уронив принесенный футон с вкрученным в него постельным бельем: — Как не стыдно, Тсуна. Вроде бы взрослый мальчик, а заставляешь меня краснеть. Слезь со своего репетитора и, будь добр, извинись. — Все хорошо, Нана, — тут же оборвал ее Реборн, подозрительно щурясь, — Это один из наших первых уроков. Уроков? — вторил мысленно Тсунаеши, но вслух ничего не спешил сказать, боясь сокрушить все внимание на себя. В теплых руках альфы спокойно, но страх все равно кусал за сердце, не позволяя нормально двигаться и дышать. Страшно прочувствовать на себе всю злость матери, когда останется с ней наедине. — Ох, тогда научите его заодно и манерам, — добавила она следом, не растерявшись, — А то в последнее время учителя постоянно жалуются, — и печально покачала головой, артистично приложив одну руку к щеке и на мгновение закрыв глаза. Словно действительно страдает из-за этого. Словно это Тсуна травит ее жизнь каждый день. — Обязательно, — почти прохрипел Реборн. Он не сводил взгляда с Наны, которая небрежно скинула с рук футон на широкую кровать, деловито отряхнув руки. Тсуна вздохнул, стараясь стать еще более незаметным, чем на самом деле есть, поджал под себя плечи, несчастно ткнувшись носом в широкую шею. И замер, желая, чтобы мать поскорее покинула эту комнату. Рядом с ней неуютно, неудобно, некомфортно — кажется, что она может выкинуть что-то опасное. Кажется, что ее вовсе не сможет остановить кто-то посторонний в доме. Кто-то, кто не является Иемитсу. Но все пока шло нормально. Нана улыбнулась, промямлив что-то неоднозначное про ужин и — наконец-таки — удалилась, не сказав ничего лишнего и в принципе потеряв интерес к происходящему. Невооруженным взглядом было видно, что с ней явно что-то не так. И альфа, прищурив глаза, очевидно делал для себя какие-то выводы. — Вы поссорились? — спустя время заключил он, аккуратно ставя на ноги. Тсуна, неуверенно потоптавшись, сделал пару шагов назад. — Типа того, — и потупил взгляд вниз, закусывая губу. Реборн теперь долгое время будет жить здесь — и правда, так долго гуляющая в стенах этого дома и никогда не видевшая белого света, все равно вырвется наружу. И это заставляло ноги подкашиваться, а сердце бешено биться о ребра. Рано или поздно все произойдет. Но Нана убьет его быстрее, чем кто-нибудь успеет опомниться. — Ты можешь рассказать мне все, глупый Тсуна, — альфа нахмурился, буравя тяжелым взглядом, — Ты мой омега, и черт-с-два теперь я куда-либо тебя отпущу. Покраснев, Тсунаеши кивнул. Необычно. И странно. Двадцатью минутами ранее он и надеяться не мог на подобное развитие событий, а сейчас заимел самую настоящую пару. И не такого же мелкого подростка, как он сам, а взрослого мужчину. Наверняка жутко опытного, — и на этой мысли покраснел сильнее. Остается верить в лучшее? *** Нана его не трогала уже больше двух месяцев. Бывало, пыталась лишить еды и наказать голодовкой, но Реборн быстро пресек все ее попытки. Тсунаеши дошел до веса сорок два килограмма, с лица пропала бледность, убрались некрасивые круги под глазами, а скулы больше не царапали воздух вокруг, — он стал действительно выглядеть лучше, отчего постоянно получал комплименты от собственного альфы. Улучшились и оценки в школе. Математика не казалась темным и непроходимым лесом, физика непонятными формулами и линиями, а химия — иероглифами с другого мира. Каждый раз, получая за самостоятельную или контрольную выше шестидесяти баллов, ломился в комнату Реборну, счастливо сверкал глазами и получал в качестве награды короткий поцелуй в лоб, от которого сердце срывалось в бешенном ритме. Жизнь, казалось, налаживалась, если бы мрачная Нана не кидала на него озлобленные взгляды. Каждый раз, когда она хотела увести его в свою комнату, рядом оказывался репетитор, за которого Тсуна вцеплялся как за соломинку. То ли тот действительно догадывался обо всем, то ли просто случайно оказывался в нужном месте в нужное время. Реборн и на самом деле оказался очень сильным. От него всегда пахло лаймом и выкуренными сигаретами, заставляя постоянно с наслаждением втягивать в себя запах. Он мог поднять Тсунаеши одной рукой, даже не поморщившись от тяжести, и с легкостью передвигать огромную мебель — полный вещами шкаф, например. Обычный бета на такое не способен. Да и одноклассники-альфы тоже. В голове билась интуиция, что мужчина не просто репетитор. Не просто подтягивает его по всем предметам, а делает что-то еще. Защищает. Но только не так, как телохранители в фильмах, а как-то по-особенному, будто самое дорогое сокровище в мире, всегда появляясь в нужных моментах. Хулиганы, когда-то прижимающие и задирающие в переулках, требуя денег, пропали. Даже злая соседская собака больше не набрасывалась на него, брызжа слюной. И это все только после появления Реборна, хитро улыбающегося на все вопросы и нежно треплющего по голове. Сложить два и два сложно не было, а вот пояснить и закрепить свой ответ было не так просто — как у него это все получается? Словно волшебник. Или всемогущий человек. Тсуна даже забыл, что некогда страдал от вечного недоедания. Что некогда боялся собственного дома, возвращаясь поздно и уходя почти с рассветом, лишь бы быть незамеченным. Сейчас он почти высыпался — Реборн с утра стягивал с него одеяло и щекотал за ноги, что действовало лучше всяких будильников — а потом загонял на завтрак, внимательно следя за тем, чтобы в тарелке ничего не оставалось после трапезы. Нана поначалу поступала хитро, накладывая ему почти в три раза меньше, чем себе и альфе, аргументируя это тем, что так поддерживает его хрупкую фигуру. Тсунаеши не смел говорить что-то против — главное, что кормит, зато Реборн возразил. Теперь у всех тарелки были одинаковыми. Это и радовало, и настораживало одновременно. Мама свирепела на глазах, становясь похожей на голодную лису, бродящую вокруг хорошо охраняемого сарая. И в ту же секунду, когда ей попадется незащищённая лазейка — проскользнет внутрь и откусит голову. Интересно, расскажи он все Реборну об этом, что будет? За все время совместного проживания Нана еще ни разу его не тронула. Не запирала в подвале, не оскорбляла и вообще вела себя совершенно соответствующим для матери образом. Единственное, что выдавало ее недовольство и враждебность — глаза и выражение лица. Она ничего не могла сделать — любой синяк вызовет кучу подозрений у его альфы. Наверное, если бы от Реборна не веяло силой, превосходством и опасностью, то ее бы ничего не останавливало. Звонок, в котором тут же сотрясся телефон, заставил вздрогнуть и выудить его из кармана. На экране ярко светилось «Папа», отчего сердце забилось от радости. В последнее время они с ним очень часто разговаривали — Иемитсу звонил по поводу и без, спрашивал про здоровье, учебу и друзей, выводил на разговор об истинности с Реборном и просто разговаривал о пустом. Это было еще одним плюсом за эти два месяца. Раньше Тсуна всегда избегал отца, боясь лишний раз наслать на себя гнев матери, но теперь чувствовал себя более спокойно и счастливо. Не было той панической дрожи и негромких всхлипов, перерастающих в истерику. С каждым днем он чувствовал, что крылья за спиной раскрываются. Тсунаеши принял вызов, тут же прилаживая телефон к уху и радостно проговорив: — Привет, пап. — Привет, сынок, — тут же раздалось в ответ, отчего сердце забилось быстрее, а теплота медленно растекалась по всему телу, — У меня сейчас много работы, поэтому поговорить долго не сможем, — сразу предупредил он. — Ничего, — Тсуна улыбнулся, присаживаясь на стул. На кухне сидеть было не особо желательно, но он не мог заставить себя пойти к себе в комнату. На плите стояла кастрюля с медленно закипающей водой. Реборн ушел в магазин — закончился рис — а Нана что-то делала на втором этаже. Она не особо показывалась на глаза, предпочитая заниматься своими делами, но интуиция ясно кричала, чтобы Тсунаеши не расслаблялся. Чтобы отключил эту чертову воду и подождал своего альфу на улице — в конце концов, скоро должен прийти. Однако мозг упрямо отказывался. В конце концов, что может случиться? — Ну и славно, — кажется, отец улыбнулся, — Я приеду через три дня. Так что тебя будет ждать сюрприз. Только не говори об этом маме. Договорились? Сюрприз? Ему что-то хотят подарить? Но зачем? — Хорошо, — кивнул пустоте Тсуна. — До встречи, ребенок, — тихо рассмеялся тот в ответ, — Буду ждать пышного приема и радостные мордахи. — Хорошо, пап, — повторился Тсунаеши, озадачено потерев лоб, — До встречи. Иемитсу весело хмыкнул в ответ и отключился — наверняка сейчас сильно занят для того, чтобы суметь приехать домой и на время забыть о работе. Он постоянно так делал, хотя до сего момента всегда в первую очередь оповещал мать. Что-то изменилось? И если «да», то что? Внутри неприятно заскреблись кошки, а душа почти забилась в ноги. Предчувствие оглушительно ударило по голове, а интуиция завопила как резаная — и через секунду из его рук был вырван телефон, а толчок в спину заставил пошатнуться, ударившись локтями о стол. Подорвавшись с места, Тсуна резко развернулся и отступил назад, врезаясь в стену спиной. Нана изучала его телефон. Ее взгляд темнел с каждой секундой, скулы некрасиво двигались, а зубы тихо поскрипывали. Все говорило о том, что она приходит в бешенство, и с ненавистью подняла голову, злобно посмотрев прямо в глаза. Ноги задрожали. Сердце забилось в немыслимом ритме и, казалось, могло в любую секунду сорваться и остановиться. Нужно срочно бежать — желательно на улицу, навстречу своему альфе и спрятаться в его объятиях, однако единственный выход преграждён, а двигаться слишком страшно. Как и дышать. Черт. Зря не послушал интуицию. Зря остался здесь. Зря… — Никчемный щенок, — прошипела Нана. Она смотрела прямо в глаза, а в следующую секунду швырнула телефон на пол и медленно зашагала к нему, попутно прихватывая лежащий на столе нож. Душа в панике заметалась внутри, а крик раздирал горло — это ведь не серьезно? Да? Это… — Убью. И кинулась в сторону Тсуны, замахиваясь для удара. Ее действия, твердый взгляд, полыхающие в безумной ненависти и ярости глаза ясно говорили о том, что все происходящее не шутка. Что опасно блеснувший нож действительно сделает в его теле не одну дырку. Страх за собственную жизнь заставил шарахнуться в сторону, чудом уворачиваясь от удара. Добравшись до плиты, он схватил кастрюлю за горячие ручки, больно обжигая кожу ладоней, и не особо задумываясь о последствиях — выплеснул горячую воду прямо на Нану, громко заоравшую, кажется, на весь дом. На подкашивающихся ногах Тсуна выбежал в коридор, случайно пнув разбитый телефон в сторону, и метнулся наверх. Мать, вопя что-то неразборчивое, ринулась следом, почти падая, — утопая в собственном страхе, даже боялся обернуться, чтобы увидеть ее безумные глаза. Внутри что-то громко прокричало, что зря он ринулся на второй этаж — разумней всего было бы выбежать из дома на улицу, но ноги несли его сами, а страх не позволял мозгу рассуждать и делать верные выводы. Единственное желание сейчас — суметь сбежать. От матери с острым ножом, от ее ненависти, злости и жажды от него избавиться. Глаза заслезились. Сердце билось оглушительно громко, выбивало воздух из легких и порывалось попросту вырваться из груди. Спрятаться, — вмиг подкинуло разумную идею сознание. Под кроватью не вариант, только если удастся чем-то заблокировать дверь — чем-то достаточно тяжелым, что не так просто поднять. Но у Тсунаеши не будет для этого достаточно сил. И времени. Комната Реборна закрыта. Он постоянно запирает дверь, когда куда-то уходит, отчего отчаянье буквально накрыло с головой. Нана уже мчалась за ним по лестнице, громко топая ногами и отвратительно ругаясь, обещая сделать из него настоящее мясо. Паника накрывала с головой, как взгляд зацепился за ванную комнату — и, не позволяя себе медлить, тут же ринулся к ней. Душа сворачивалась в маленький комок и постоянно колола изнутри, слезы катились по щекам, а в горле застрял невыносимый ком. Дрожащими руками открыв дверь, Тсуна тут же ее закрыл, запирая на не особо надежную защелку. Подпирать ее не было смысла — она открывается не внутрь, а снаружи, поэтому, закрыв ладонью рот, почти беззвучно заплакал. Почему Реборн еще не пришел? Какой рис он покупает, если должен был вернуться уже? — Тело забилось в дрожи, а ноги подогнулись, отчего он тут же упал на кафельный пол и сжался. Слезы текли, не прекращаясь, отчего веки щипали, а щеки горели огнем — и в эту же секунду дверь затряслась от удара. — Мерзкий щенок, — прошипела Нана по ту сторону, — Думаешь, можешь спрятаться от меня? Ее голос резал уши. Внутри все дрожало, металось и пыталось вырваться — хотелось закричать во всю глотку, попросить оставить в покое и больше не появляться в жизни, но Тсуна не мог открыть рот. Ужас сковал, не позволял двигаться и даже нормально дышать, заставляя зажмуриться и прижать дрожащие ладони к голове. Если она сумеет открыть дверь — ему точно конец. Перед глазами промелькнули все те моменты, когда он думал так же. Каждый раз на его теле после подобного не оставалось живого места. Удар матери сильный, беспощадный и незабываемый — кажется, в него она вкладывала всю ненависть и ярость. В ней никогда не было жалости ни как к человеку, ни как к простому ребенку. Удар повторился. Потом еще и еще. Нана обещала его прибить, громко оскорбляла и сходила с ума от того, что дверь не поддается натиску. Тсуна старался не слушать ее, не вникать в жестокие слова и просто закрывал руками уши, заглушая все звуки извне. Но голос все равно не удавалось игнорировать. Где Реборн? Страшно. Очень страшно. Сбежать из ванной невозможно, кроме двери, дрожащей от постоянных ударов. Нету окна, через которое можно было бы вылезти. Можно было забраться в душевую кабинку, но она ни от чего не спасет — ни от ножа, ни от матери. Глупо было прятаться именно тут. Глупо было бежать на второй этаж. Глупо… … стук прекратился, а Нана замолчала. Тсуна всхлипнул, предчувствуя неладное и дал рыданиям волю, когда что-то тяжелое начало бить по несчастной ручке. Раз, два — и на третий с внешней стороны что-то звонко упало, громко прокачиваясь по полу. Осознание, что это могло быть, пришло не сразу, но как только дверь открылась, а в проеме показалась Нана с искаженным покрасневшим наполовину лицом, закричал, подскакивая на не сгибающихся ногах и стараясь уйти в сторону. Но не успел. Висок обожгло ударом, заставивший пошатнуться и упасть на спину. От боли, казалось, могли посыпаться звезды с глаз, но ручьем хлынули только слезы. Мать тут же вцепилась пальцами в его волосы и приподняла, словно хотела оторвать вдобавок и голову — ее глаза горели сумасшедшим огнем. Покрасневшая и обожжённая кипятком кожа некрасиво сморщилась, а в некоторых местах проступали отвратительные пузыри. Но Нана, казалось, ничего не чувствовала и наверняка еще не смотрелась в зеркало. Тогда бы уже в первые секунды всадила нож прямо в сердце. — Я же говорила, — она улыбнулась. Часть губы, на которую пришелся ожог, некрасиво изогнулась. Тсуна задрожал еще сильнее, — Как смеет такой щенок, как ты, разговаривать с Иемитсу? Почувствовал свободу? Никчемный, жалкий и трусливый, — она провела кончиком ножа по его щеке, царапая лишь слегка, — Наконец я могу убить тебя. Внутри все сотрясалось от страха. Жить хотелось неимоверно. Жить хотелось с любимым альфой, без страха, без паники, без ужаса. Слезы застилали глаза, не позволяя четко видеть лица Наны, но это было даже к лучшему. — Ре… борн, — тихо прошептал Тсуна, за что получил удар по голове, заставивший на секунду зажмуриться от боли. — Как же он меня бесит, — буквально прошипела она сквозь зубы, усаживаясь ему на бедра. Рука разжалась, отпуская волосы — и Тсуна встретился с полом, негромко простонав — а потом нависла прямо перед ним с угрожающе сверкнувшим ножом, — Из-за него я не могла подкрасить твое раздражающее и глупое лицо. Сердце екнуло, а душа буквально пыталась вырваться из груди. Тсуна только чудом дернулся, увернувшись от удара. Нож встретился с кафелем и скользнул вниз, больно задевая плечо и тут же разламываясь в месте соединения с ручкой, отчего Нана в недовольстве откинула его куда-то вбок. Ее руки взметнулись к его шее и в ту же секунду обхватили, принявшись сжимать в непонятно откуда-то взявшейся силе, от которой Тсуна задергался, пытаясь вырваться. В голове царил беспорядок. Хотелось освободиться, скинув Нану, и бежать вновь, но лишь беспомощно дергал ногами, елозя ими по кафелю. Обожженные пальцы вцепились в запястья, пытаясь хоть как-то отстранить, но сил не хватало. Слезы опять с новой силой хлынули с глаз. Вот и… …внезапная свобода заставила дернуться и закашляться. Тсуна обхватил собственную шею руками и непонимающе начал озираться, видя перед собой поднятое за волосы тело Наны, а следом ее неожиданную встречу с полом, на котором она заелозила как несчастная рыба на суше. И потом наконец увидел Реборна, грозно возвышающегося над ней. Облегчение пронеслось по всему телу. Он быстрым движением вытянул из брюк ремень и молниеносно связал руки Наны, заведя их за спину и почти выкручивал, отчего та кричала и старалась вырваться. Ее голос все так же противно резал по сердцу — и Тсуна всхлипнул, не веря, что все закончилось так быстро. В ушах стоял шум. Обняв себя руками за плечи, тут же почувствовал, как в некоторых местах пронзает болью. Ноги не слушались, отчего он не мог подняться, чтобы подойти к своему альфе и уткнуться носом в грудь, а дрожь сводила с ума. — Ты как? — Реборн опустился на одно колено прямо перед ним. Его огромная ладонь легла прямо на щеку и скользнула к ноющей шее, — Хватайся за меня. Тсуна кивнул, как слепой котенок потянувшийся к чужим плечам и расслабился, почувствовав, как его поднимают вверх, приятно прижимая ближе. Слезы опять скользнули с глаз, а пальцы впились в дорогую ткань пиджака, не желая отпускать. Запах альфы придавал сил и успокаивал, вселяя в душу чувство безопасности — и Тсунаеши заплакал. Послышался глухой, но в тоже время громкий «Пф». За всхлипами и за неожиданным шумом в собственных ушах, он так и не понял, что это было, но это показалось жутко знакомым звуком — по-моему, что-то подобное слышал в телевизоре. И вздрогнул, когда почувствовал руку Реборна, скользнувшую по спине вверх и прижимающую к себе ближе. Тсуна вжался в теплое и сильное тело, и совсем не заметил, как они оказались в комнате. Ладонь приятно поглаживала возле лопаток, поднималась вверх к шее, выводила замысловатые узоры и успокаивала, отчего дрожь постепенно проходила, как и сердце. Объятия согревали. Но пальцы не подчинялись мозгу, все еще сжимая ткань пиджака и ни на секунду не отпуская. — Реборн, — тихо прошептал Тсунаеши, ткнувшись прохладным носом куда-то в теплую шею. Слезы все еще текли по щекам. Нана наверняка лежала в ванной — и странно, что тихо. От нее не было даже шороха, словно… … не может быть. То «Пф» — это же не выстрел? Да? — Все позади, — в ответ проговорил Реборн, зарывшись пальцами Тсуне в волосы, — Посмотри на меня. Всхлипнув и нехотя оторвавшись от теплой груди, неуверенно посмотрел своему альфе в глаза. Слезы никак не останавливались, срывались с покрасневших щек и капали вниз — запах лайма щекотал ноздри, заставлял тихо тянуться навстречу и безмолвно молить взглядом о поддержке. В которой ему не отказывали. Ладонь переместилась с его волос к скулам, а пальцы аккуратно смахнули влагу, отчего Тсуна, казалось, заплакал еще больше. И его снова прижали к себе. Реборн сел на кровать и усадил его к себе на колени, отчего вторая рука обвела линию талии и легла на лопатки, поглаживая — и Тсунаеши впервые мог позволить себе несчастно плакать, хватаясь за чужие плечи как за последнюю соломинку. Действительно ли будет все позади? *** Иемитсу, приехавший на день раньше из-за случившегося, неспокойно метался из стороны в сторону, просил прощения у сына и жал руку Реборну, шепча искреннее «спасибо». Нану забрали какие-то странные люди, постоянно толкающие ее в спину — она сильно хромала, а на ее ноге виднелось куча неаккуратных и самодельных повязок с проступающей кровью. Ее взгляд отражал злость и недовольство, а стоило ей столкнуться глазами с Тсуной, то тут же взбесилась, наплевав на всех и на себя. Мужчины — альфы — удержали ее, хорошо встряхнув и ударив по лицу. К собственному стыду, Тсунаеши тогда спрятался за спиной своего альфы, цепляясь пальцами за рукав пиджака. Мозг отказывался верить, что спустя столько лет издевательств и страха, все это прекратиться вот так просто — как по щелчку. Что это были за люди он не спрашивал, но понимал, что вряд ли когда-нибудь увидит Нану вновь. У нее была путевка в один конец, да и отец намекнул, что она не жилец после того, что делала все эти годы за его спиной. Реборн с того случая постоянно хмурился. Тсуна догадался, что именно он подстрелил ее ногу — вопрос только зачем? — это хоть и слегка напрягало, но ничуть не пугало. Его альфа был не просто репетитором, а кем-то еще — не может у простого человека храниться пистолет — и навевало кучу мыслей. От самых немыслимых до самых невозможных. Отец тоже странный. У него даже губа не дрогнула, когда мужчина ударил Нану за непослушание. В его взгляде был только холод и неприязнь — за одно мгновение он возненавидел собственную жену и непоколебимо определил ее участь. Но еще было то, что никто не смог увидеть за толстой стеной, скрывающей истинные эмоции — боль. Проходя мимо комнаты Иемитсу, Тсунаеши услышал его тихие всхлипы и почти неслышный стук бутылки о стол. Ему было тяжело. Им было тяжело. Узнать подобное спустя столько времени очень сложно. Тсуну никто не спрашивал, почему он все это время молчал, но и не ругал — Реборн проводил все время рядом, подкармливал сладостями, а за хорошее поведение целовал в лоб. Отец тихо смеялся и трепал за волосы, обещал, что отныне все будет хорошо. Тсунаеши может быть и наивный, но верил. Верил своему альфе, с которым было спокойно и безопасно и верил речам родителя, раздумавшего о переезде в Италию. Кроме них ничего и никого не было — и за это приходилось постоянно держаться. Хотелось узнать всю правду о их работе, о жизни, о всех секретах, но он молчал и не спрашивал, просто радуясь тому, что есть сейчас. А еще ужасно хотелось вновь посидеть на коленях Реборна. С того случая они больше не были так близко — и Тсуне хотелось это исправить. Прошел, все-таки, месяц, и телесного контакта не хватало. Намекнуть или сказать прямо не было смелости, поэтому приходилось постоянно пребывать в унынии от своей трусости. Он ведь не виноват, что хочет вновь уткнуться носом в теплую грудь. Тогда он даже этого не осознавал, еще не отойдя от шока, а вот сейчас… … вздохнув, Тсуна зачеркнул написанные каракули, даже не похожие на цифры, откинул в сторону карандаш и закрыл тетрадь по математике. Он не понимал. В голове взрывались мысли, далекие от учебы, а поэтому пришлось отодвинуться и встать, тяжело оглядывая комнату. Единственное, что здесь поменялось — убрался стул. Реборн починил ему замок на двери, загадочно ухмыляясь и не отвечая ни на один вопрос, и выглядел в тот момент необычно. По-бытовому. Словно они стали маленькой семьей. Теперь дом перестал казаться опасным, отпала привычка ступать на носочках и больше не страшил подвал. Кстати говоря о нем — там остались подушка и одеяло, которые неплохо было бы забрать. И пошагал на выход из комнаты. Хоть теперь Наны рядом нет, Тсуне иногда кажется, что он слышит аромат ее приторно-сладких духов. Кажется, что она стоит и смеется где-то рядом, когда его тело расслаблено и вот-вот потянет за волосы, чтобы показать всю свою ненависть и презрение. В ее комнату он до сих пор не мог зайти. Даже от одного взгляда на дверь дрожали поджилки, а перед глазами мелькали воспоминания всего того, что она успела сделать. Тсунаеши не знал в курсе ли отец и Реборн о его непонятном страхе, но старался делать все, лишь бы не показывать свои слабости. И так выглядит слишком никчемно и бесполезно. Стоило открыть дверь, как перед ним сразу возник Реборн. Вздрогнув от удивления, Тсуна отступил на пару шагов, молча приглашая к себе в комнату. — Уроки все сделал? — строго поинтересовался альфа, тут же направившись к рабочему столу, — Не голоден? Смутившись, Тсуна закрыл дверь и развернулся, нерешительно потоптавшись на месте. Сказать правду? Или заюлить? Однако Реборн взял его тетрадь быстрее, чем он успел открыть рот, и заинтересовано ее пролистал, наверняка наткнувшись на неудачные попытки решить задачу. Покраснев и отведя взгляд, Тсунаеши пробурчал, чувствуя себя неловко и стыдно: — Не смог. Эта тема непонятна, и я не знаю, как решить. Послышался вздох. — Почему не пришел ко мне, мой глупый омега? — вскинул бровь альфа, и в ту же секунду продолжил, не дав ответить: — Иди сюда. Буду объяснять. Кивнув, Тсуна подошел ближе. Сейчас вряд ли в его голову можно запихнуть хоть какие-то знания, особенно по математике, но говорить пока ничего не спешил. Это был повод послушать приятный голос и сосредоточиться на успокаивающем запахе. Но остановился. Реборн оттянул галстук, расстегнул пару верхних пуговиц и стянул с себя пиджак. Краснота напала на щеки. Реборн выглядел так, что хотелось его обнять. Стянуть с головы шляпу, закрывающую глаза и ткнуться лбом в грудь, немо просясь в сильные и теплые объятия. И Тсуна залип, поджимая губы. О чем он думает? — Я не хочу, — невольно вырвалось из груди. Закрыв руками рот, Тсунаеши испугано посмотрел на альфу, борясь с желанием сделать несколько шагов назад и сбежать прочь. Реборн посмотрел на него с вопросом, явно не совсем понимая причины, и приподнял брови. — И чего ты хочешь? — поинтересовался он. Тсуна смущенно опустил взгляд в пол и несмело прошел вперед. Сказать о своих желаниях слишком стеснительно и страшно, побуждая остановиться в шаге от альфы и боязливо поднять взгляд вверх. Сердце застучало быстрее, а дыхание почти сбилось, но убегать сейчас слишком поздно. Неуверенно подняв руки, аккуратно положил их на широкие плечи и несильно надавил, пытаясь заставить Реборна наклониться ближе — и тот, на удивление, подчинился, не говоря ни слова. Тсуна встал на носочки, вытягиваясь, и, боязливо зажмурив глаза, клюнул в теплые сухие губы. Внутри сразу все заметалось то ли от радости, то ли от волнения, а руки задрожали, почти вцепившись в ткань рубашки. Отстранившись и неуверенно приоткрыв глаза, тут же столкнулся с пронзающим взглядом своего альфы. Щеки заалели пуще прежнего, заставляя отвернуться и сделать попытки бегства, но сильные руки скользнули по спине, не позволяя сдвинуться с места. — П… прости, — Тсуна заметался, смотря куда угодно, но не в глаза напротив, — Я… — От учебы все равно не отделаешься, — мягко прошептал Реборн, аккуратно дергая за волосы и заставляя поднять голову вверх, — Открой ротик, малыш. Что? Что он собирается делать? И зачем? Не наказывать же? Тихо, почти неслышно проскулив, Тсунаеши приоткрыл рот, не смея спорить со своим мужчиной, и прикрыл глаза, по крошкам теряя остатки смелости. В конце концов, сам виноват. Никто его не заставлял так опрометчиво поступать и провоцировать взрослого альфу, к тому же еще и истинного. И дернулся, почувствовав на губах горячий воздух. Секунда, две, три — и Реборн прижимается сам к нему в поцелуе, с нежностью сминая его губы. Приятные ощущения заполнили всю голову, а сердце ускорилось в разы, словно поверить не могло, что это происходит. Приятные касания пьянили, заставляли бабочек порхать внутри живота, а как только в его рот скользнул горячий язык, то ноги подкосились, больше не в силах удержать навесу. Реборн держал его без проблем. Не позволял упасть, бережно оглаживая бока, а потом приподнял, в сию же секунду усаживая за письменный стол и устраиваясь прямо между гостеприимно разведенных ног. Тсунаеши сам не ведал, что творит, поддаваясь инстинктам, и не мог остановиться. Жаркое дыхание, горячие руки и близкий контакт тело-к-телу сводили с ума. Казалось, Реборн был везде и Тсуна жалобно простонал ему в рот, задрожав от неизвестных ранее чувств. В тех местах, где скользили его ладони, кожа плавилась, побуждая извиваться как самый настоящий котенок. Влажный язык вылизывал его изнутри, отчего воздуха постоянно не хватало, как и мыслей, чтобы трезво оценить эту ситуацию. Неуверенно коснувшись ладонью его шляпы, Тсуна аккуратно ее стянул, положив сзади себя, и зарылся пальцами в приятные черные волосы, пытаясь с такой же страстью отвечать на поцелуй. Внизу живота сжималось, заставляя неосознанно прижиматься к чужим бедрам, а постыдное возбуждение накрывало все тело. И в этот же момент альфа отстранился. Между их языками протянулась ниточка слюны, отчего у Тсунаеши вспыхнули даже уши. — Вот и славно, — Реборн улыбнулся, облизываясь, — Что-то еще? У Савады загорелось лицо от стыда с новой силой. В каком смысле «что-то еще»? Неужели его мысли и желания были настолько очевидны? Боже… какой позор, — тихо пискнув, Тсуна спрятал лицо за ладонями, желая провалиться сквозь землю. Ответить? Но что? И зажмурился, пропищав: — Н… нет. Его сразу же подхватили на руки. Реборн в два шага преодолел расстояние между столом и кроватью — и сел, удобно устраивая Тсуну у себя на коленях. Словно мысли прочитал, — промелькнуло невзначай в голове, и стало немного не по себе. — Если хочешь обнять — обнимай, — ухо обожгло шепотом, заставив несильно вздрогнуть и обернуться, чтобы иметь возможность посмотреть на своего альфу, — Если хочешь целовать — целуй. Ты не ограничен в действиях, глупый мой Тсуна. Савада смущенно кивнул. — Тогда… останешься со мной? — неуверенно проговорил он, стараясь пугливо не отводить взгляд от глаз напротив. И судорожно выдохнул, когда большая рука скользнула под футболку на спину, отчего по коже пробежалась целая стая мурашек. Реборн вновь улыбнулся краешком губ, втягивая в их второй полноценный поцелуй. Очевидно можно полагать это действие как за «Да». — Только впредь всегда рассказывай мне обо всем, — в губы прошептал альфа, проникая в его рот языком и нетерпеливо задирая подол футболки почти до лопаток. Савада задрожал сильнее, цепляясь пальцами за сильные плечи и отдавая всего себя, очевидно выражая это как за «Да». Его альфа не глупый. Он все понял почти сразу. А вот Тсуна глупый. Стоило сразу понять, что место в руках Реборна — самое безопасное. Настолько, что за спиной раскрываются крылья, а в сердце расцветают цветы — и, оторвавшись от теплых губ, ткнулся носом в широкую шею, наслаждаясь запахом лайма и сигарет. С этого момента все будет хорошо.