Prick

      Ястребу уже нихуя не смешно.       «С кем поведёшься, от того и наберёшься», — всегда работает, безотказная жизненная истина, которую ему хотелось проклясть и забыть, как самый ужасный кошмар. Его с детства клепали как героя, готового жертвовать собой ради других. Спасать людей от лап смерти, любой ценой вытаскивать из любого дерьма, вроде аварий, землетрясений и авиакатастроф. О, и от злодеев, конечно же, тоже.       Что делать, если спасать надо уже его самого, никто не объяснил.       Он смотрел на Лигу и видел детей: брошенных, никому не нужных, не знавших, что такое любовь; сам был таким же, знал, что это такое и с чем его едят. Вот только Кейго в своё время спас Старатель и Геройская Комиссия, которым нужна была его причуда. Этих детей никто не спас: Тогу с её истинно злодейской силой боялись даже мать с отцом, Твайс потерял родителей, работу, погрузился в собственную тьму так глубоко, что даже страшно становилось, и, в итоге, сошёл с ума. Шигараки, про которого Ястреб ничего узнать заранее не смог, но тут и быть психологом не надо: у него всё на лбу печатным текстом написано, и про проблемы в семье, и про нехватку внимания, и даже про призраков прошлого, преследовавших его до сих пор.       Ястреб смотрел на Даби, который по пьяни обмолвился, что предпочёл сгореть заживо, чем жить в том Аду, и не понимал, что надо делать с человеком, чтобы он превратился в жалкое подобие самого себя. Он был похож на настоящего монстра из этих дешёвых фильмов ужасов, хотя герой знал, что единственный монстр — это ублюдок, который его до такого довёл. Даби закидывается лидокаином — это по стандарту — и, когда становится совсем туго — морфием. Откуда он их берёт, остаётся загадкой, но у героя всё внутри сжимается от осознания того, какую боль приходиться терпеть не злодею — другому человеку, который скорее наполовину мёртв, чем жив.       Железные скобы используют для того, чтобы кожа после пересадки правильно срослась, это он знает даже без медицинского образования; Даби ходит с этими скобами уже чёрт знает сколько, мёртвая кожа уже никогда не восстановится. Наверное, он бы сгнил, если бы не горел так часто. Ястреб смотрит на него — поломанного, отринувшего в себе всё человеческое, и ему хочется рыдать.       Шигараки и Тогу спасать уже поздно, да и не нужно им это, прекрасно себя чувствуют и так, привыкшие к их собственному чистилищу в голове; Твайс нашёл спасение в них всех, отбитых на голову, абсолютно сумасшедших, с руками, запачканными в крови уже не по локоть, а по плечи, и Ястреб хотел бы сказать, что чем-то от них отличается, да лгать привык кому угодно, кроме самого себя. Даби выглядел иначе, словно он был спасителем, а не утопающим, вполне довольным нынешним раскладом дел. Ястребу хочется верить в то, что хотя бы ему ещё можно помочь; комплекс героя лез из всех щелей, не давая даже спокойно вздохнуть. Ну, или он пытался себя в этом убедить.       Потому что на самом деле Ястреб грандиозно проебался, когда влюбился в этого сумасшедшего.       К сожалению, привычная тактика «плыть по течению и не рыпаться» сюда совершенно, абсолютно не подходила; герой попытался было всё спихнуть на отсутствие личной жизни как таковой вообще, потому что времени на неё не было совсем. Как оказалось, если сильно припекает, найти его для секса со злодеем куда легче, чем можно себе представить; Ястреб чувствует себя озабоченным подростком, потому что после первого раза легче не становится — он хочет Даби всегда и везде, а тот, собственно, не особо и сопротивляется.       Они трахаются в каких-то недостройках, небольшой комнатушке-подсобке на базе, даже за барной стойкой Курогири, когда там никого нет; окончательно вся прелесть ситуации до него доходит, когда герой в тихую подкладывает в чужой карман дубликат ключей от квартиры и записку с адресом. Наверняка Лига уже всё про него выяснила, но плевать.       Ястреб чувствовал себя певчей птичкой, добровольно оказавшейся в клетке с прутьями, пылающими синим пламенем. Он надеялся уколоться, обжечься, получить хоть какой-то повод для ненависти к злодею, но вместо этого наслаждался близостью и теплом, которые Даби приносил в его жизнь. Рядом с убийцей-крематором герой чувствовал себя надёжно и защищённо; ему хотелось залезть под растянутую рубашку, плотно-плотно обхватить чужой торс руками, уткнуться лицом в изгиб шеи и остаться так навсегда, раствориться в чужих объятьях. Забыться.       Он парил, летал в облаках, и блять, крылья тут были совсем не при чём; ему хотелось бы скрыться в собственных мечтах и иллюзиях о счастливом финале, но те всегда помогают только на время, после становится гораздо, гораздо хуже. Ястреб снова был слаб и уязвим, а страх запутаться в собственной лжи наступал на пятки; но отвратительнее всего — ощущение предательства, скорого и неизбежного. Тело Даби по кускам собирали врачи и результат был не из лучших; внутри, по осколкам, парень собирал себя самостоятельно и, знаете, там всё ещё хуже.       Герой был готов заменить крылья на кирпичи на ногах, накрыться с головой одеялом и лежать, тихо-тихо, умирая в одиночестве, а затем возрождаясь в синем пламени. Он готов проводить так дни, недели, всю жизнь — лишь бы Даби был рядом и плевать, что до этого момента Ястреб без сомнений мог променять все сокровища мира за полёт. Потому что последние пару месяцев он летит вниз с высоты, но впереди даже не земля — камни и раскалённая лава.       Ястреб должен быть калёным железом, таким же прочным и непробиваемым. Железо должно течь по венам, наполнять сердце. Железо крепкое, железо сильное, при желании из него можно сделать сталь — и именно к этому он должен стремиться. Быть таким же сильным и непоколебимым, вот только ах и ох, и железо, и сталь плавятся при высоких температурах. Огня Даби как раз хватало.       Поздней ночью он сжимал в руках атлас, водил пальцем по всему миру и шёпотом спрашивал сам себя, где же болит сильнее всего. Откликалась каждая клетка тела, отвечала, что вездевездевездевезде. И только предчувствие горько усмехалось, ведь хуже всего будет не ему, Ястреб уже не заботился о своей жизни, слишком поздно — он держался только на чувстве долга.       В один из вечеров, когда Кейго кроет особенно сильно — до истерического смеха и тремора рук, Даби говорит, что все они убийцы. Все они убили часть себя, чтобы выжить — не важно, злодеи это или герои. Руки в крови у всех, потому что иногда кому-то приходиться умереть, чтобы другие могли жить. Ястреб уже слышал эту фразу — давным-давно, ещё когда только попал в руки Комиссии.        Кажется, это говорил герой.       Кажется, это был Старатель.

***

      А Даби целуется так, как будто выиграл войну.       Жестко, голодно, победоносно затаив дыхание, словно он провёл последние годы (всю жизнь), сражаясь, и только теперь перерыв достаточно длинный, чтобы отдышаться, наполнить лёгкие кислородом и прикрыть на пару минут глаза. Его руки везде — держатся за руки Ястреба, переплетая пальцы, запутываются в волосах, хватаются и стягивают одежду, притягивают ближе за талию, словно Кейго это долгожданный трофей, ради которого он прошёл через весь этот ад, а на пятки наступают демоны-герои, готовые в любой момент похитить приз.       Он целует, как человек, живущий в страхе, что это всё мимолётно и несущественно, и канет в небытие, как все счастливые моменты прошлого. Даби всё ещё носит глубоко в сердце детские страхи, вздрагивает от повышенных голосов и никогда не смотрит в зеркала. Уму непостижимо, как они нашли друг в друге убежище, дом — весь в трещинах от недомолвок и лжи, трещащий по швам, но всё же дом.       Даби смотрит так, словно знает обо всём заранее.       Ястреб узнаёт, что когда-то и он был добрым и заботливым, готовым пожертвовать собой ради других — у злодея трое младшеньких, за которых он когда-то переживал видно, что переживает до сих пор и мать, которую он спасти так и не сумел. Бирюзовые глаза у него пьяные-пьяные, язык и голосовые связки явно контролируются уже не мозгом, а герой цепляется за такие секунды откровений, когда человек перед ним почти оживает. А Даби всё говорит; о том, что стал разочарованием семьи, почти идеальным, но всё-таки нет: слишком слабое тело для слишком сильной причуды, его оставляют в покое только для того, что бы взяться за самого младшего, более удачного. Даби спалил своё тело, имя и прошлое, лишь бы брат не прошёл через весь тот ужас, который ему приходилось называть жизнью и детством. Не сработало.       Ястребу хочется сжечь его отца на огне Старателя, предварительно изрезав того перьями.       Лига показывает ему изнанку привычной Японии: тёмную, отвратительно грязную и кровавую, насквозь пропахшую смертью. Вначале его мутит, потом — привыкает. На третий раз втягивается и понимает, что изменился. Ястреб не злодей, просто… Просто он наконец-то замечает удавку на шее, которую любезно туда закинула и затянула Комиссия. Из-за них их с Даби кровать тёплая, но сердца, израненные и косо-криво зашитые, вынуждены оставаться холодными; хотя ему всё равно лучше, чем когда-либо. Возможно, что даже биполярное расстройство Твайса предаётся воздушно-капельным, потому что при этом ему кажется всё настолько отвратительным в особенности он сам, что даже страшно.       Когда после очередного интервью Ястреба подлавливают фанатки и он улетает от них не просто с букетом — с целыми килограммами цветов, они с Даби сжигают их посреди ночи в каком-то заброшенном здании, сидя прямо на пыльном полу, завернувшись в алые крылья, молча наблюдая за вспыхивающими языками синего пламени. Злодей признаётся, что впервые за двадцать лет его огонь греет, а не сжигает до тла; последний раз такое было в четыре, когда причуда только-только проявилась и была слабой.       Ястреб знает, что другие люди не панацея от всех бед, ведь sola dosis faci venenum — всё есть яд и всё есть лекарство. Они с Даби — стопроцентная отрава друг для друга, потому что один знает, что ему придётся рано или поздно предать, а второй просто не умеет доверять — по крайней мере, не героям.       На следующее утро Старатель случайно замечает пятнышки засосов на шее Ястреба и чуть покрасневшие из-за ожогов запястья (контроль Даби всё ещё иногда подводит его), и отпускает каламбур про горячую цыпочку, из-за которого у Ястреба краснеют уши; если бы он узнал, что это и не цыпочка вовсе, а злодей с огненной причудой и такими же бирюзовыми, как и у про-героя, глазами, то сжёг бы его заживо…       Его прошибает холодный пот и осознание.       «Трое младшеньких, у самого мелкого — удачное сочетание причуд родителей»; у Энджи трое детей, а у пятнадцатилетнего Шото двойная сила. Двое других — Фуюми и Нацуо — пошли в мать, а их лёд слишком слаб. Жена Старателя, долгое время страдающая от таинственной болезни; «Мать из-за него с ума сошла, получила панические атаки и травмировала малого. Он закрыл её в психушке на пожизненное», — Ястреб видел шрам от ожога вокруг левого глаза первокурсника из UA.       Ебать.       Ястреб обещает себе не лезть в это дело, продолжая пребывать в счастливом неведении; он не сможет продолжать работать с Энджи, зная, что тот сделал со своей семьёй, не сможет умолчать о том, что его старший сын жив; Кейго не рассказывает про Даби Геройской Комиссии, ограничиваясь ничего не значащими фактами, вызывая явное недовольство. Как же хорошо, что ему похуй.       Они никогда не говорят о том, кем являются друг для друга, предпочитая держать это на поверхности взглядов: Ястреб читает в чужих глазах недоверие, что его любят таким — с грязными ногтями на пальцах, наркозависимостью и запахом никотина от дешёвых сигарет, со всеми этими шрамами, железными скобами и отвратительной обожжённой кожей, с нестабильной психикой и поломанной душой. Что любят такого монстра.       И заставляет в своих сверкать в ответ, что для него пальцы Даби — мягкие и тёплые, губы — сладкий яд, а шрамы и ожоги показывают, что он выжил, не смотря ни на что. Что он готов целовать каждый сантиметр чужого тела, потому что его обладатель буквально сводит с ума и герой готов слепо принять его любого, главное — просто быть рядом.       Пока есть возможность, потому что если копнуть глубже, сразу заметно предательство.       Ястреб смотрит на Лигу Злодеев, которых называют чудовищами, но видит только несчастных детей; как никогда ярко осознаёт, что монстрами не рождаются — их создают, потихоньку лепя, словно из полимерной глины, добавляя туда страшных воспоминаний вперемешку с отвратительными словами, ложью и безнадёжностью. В какой-то момент нечто появляется в их глазах.       Монстр.       Ястреб знает, что скоро, очень скоро, один из них кремирует его крылья в языках синего пламени, как когда-то, в прошлой жизни, пылали цветы в заброшенном здании.