mente in fiamme

***

дазаю жарко. воздуха не хватает и он жадно втягивает его ртом. раскаленный кислород обжигает его изнутри. жарко. ладони одасаку на его бедрах жгут каленым железом, впиваются в кожу, оставляя цветистые синяки. жарко, господи, как же жарко. с каждым мерным, медленным толчком член оды проталкивается, кажется, до самых гланд. этот темп вытаскивает из осаму всю душу и жалкие поскуливания. орган его… друга? любовника? черт бы все побрал… проезжается по внутренним стенкам так чертовски правильно и хорошо, что у дазая бедра дрожат.       он вообще весь дрожит и мечется, будто хочет из рук оды выскользнуть и сбежать. сакуноске слитным плавным движением оглаживает бока дазая, рывком подтягивая его худое тело повыше. большие широкие ладони давят на бедра, разводя длинные ноги. и толкается, толкается глубже, заполняя всего.       вытрахивая из осаму стоны, загоняя ему член аж, кажется, до ребер.       ребра эти его, выпирающие сквозь тонкую белую кожу, когда дазай выгибается назад, почти на мостик становится. и беззащитно подставленная шея, опоясанная темным шрамом, уродливым, зацелованным, залюбленным мокрым жестким ртом одасаку. его одасаку, господи, господи, пусть никогда не кончается… дазай вообще весь в шрамах — от ожогов, от ножа, от пуль. его угловатое костлявое тело, бледное и некрасивое, слишком худое — карта боли. одасаку каждый шрам целует, гладит его, так нежно, так ласково, что у осаму зубы скрипят. «за что ж ты так — со мной?» «зачем я тебе — такой?» одасаку выдыхает длинно над ним, мелко-мелко входит, с мерзким прихлюпыванием (смазка пузырится между их телами — ода вылил едва ли не весь тюбик, не пожалел) вколачивает дазая в кровать. больно-больно сжимает бедра. осаму мечется. глаза у него пустые-пустые, темные, блестящие от непролитых слез. вот так, так и никак иначе. «больнее, не нужно нежностей, одасаку, не со мной.» «бери, бери так, чтобы ничего не осталось, вычерпай меня, одасаку. вытащи из меня всю эту тьму. наполни собой.» дазаю жарко. дазаю кажется, что он горит. дазаю кажется, одасаку демон с огненными ладонями, огненными губами.       осаму горит и мечется, мечется и горит. в голове так блаженно-пусто, что ему хочется улыбаться. одасаку склоняется над ним, сцеловывает эту улыбку, вылизывает приоткрытый стонущий рот. зарывается ладонью во взмокшие темные кудри, тянет.       слушает, пьет его скулеж. насаживает на себя так хорошо-хорошо, как дазаю еще не было. и осаму откидывает голову назад и стонет в полный голос, вовсе ни о чем не заботясь. стонет, стонет, почти кричит. огненная рука надавливает ему на низ живота, гладит. прочерчивает короткими ногтями до лобка, скользит по члену, оглаживает твердокаменный ствол. трет мокрую от предсемени головку, ногтем поддевая уздечку. одасаку грубо дрочит ему, вталкиваясь до упора. и, кончая, дазай замирает как-то неудобно сжавшись, зажмурившись и прикусив губы до крови. стискивает оду бедрами. сакуноске трахает его сквозь оргазм, размашисто проезжаясь внутри.       у дазая по щекам течет влага, то ли пот, то ли слезы, кто разберет. лицо оды над ним расплывается, но эти темно-синие глаза смотрят все так же мягко. ода наклоняется, дышит ему в лицо, трогает губами щеки, целует, целует так, как будто и правда любит его. поломанного, перекореженного, пустого. дазай цепляется за оду пока тот дрожит в нем и над ним, кончает с хриплым выдохом. шепчет ему в ухо: «да, да, вот так, хороший мой, спасибо, спасибо, спасибо…» они лежат оба перепачканные и грязные, на скомканных простынях. где-то за окнами шумит неспящая ночная йокогама. ода поворачивает голову дазая к себе за острый мальчишеский подбородок, говорит ему «эй, осаму?» и тут же целует, не продолжая. будто и правда. любит его.

***