Голоса

      Вы слышите их? Голоса… Они шепчут, кричат, спорят о чём-то… Сводят с ума!       — Заткните их кто-нибудь! Прошу-у-у! — простонал я в темноту, плотнее зажав уши ладонями.       Но это не избавило меня от звуков.       «Он был синего цвета, ты помнишь? — раздался голос, исходивший от правой стены. — А как она кричала, увидев его?»       «День никогда не наступит, так же как и рассвет, — прошептали мне ставни, забранные белой решёткой. — Только увядание ночи и мягкое дыхание пустоты будет обволакивать меня изнутри…»       «А у тебя есть сердце? — спросила окно, скрипнувшая подо мной кровать. — Я слышу его стук. Оно рвётся на свободу. Почему ты не отпустишь его?»       Или она спросила меня?..       — Пожалуйста, ну, потише! Я хочу спать…       Я сжался в комок и закрылся с головой одеялом.       «А я не хочу укладывать тебя спать, — ехидно усмехнулось оно мне. — Я мечтаю летать за пределами этой кровати. Я жажду снова оказаться на кладбище, тем холодным саваном, что укрывал моё тело»       — Хватит!       Голоса не могли раздаваться в моей голове. Нет! Это вещи беседуют со мной. Рассказывают истории понятные только им.       «Боль всегда приходит, когда её ждешь, — залепетала подушка. — Она откликается на твои ласки, на твоё дыхание и шёпот… А потом дарит покой. Он же теперь суть блаженства!»       Я сжал зубы, пытаясь отвлечься от голосов, но те были настырней.       «Ответ признан для того, чтобы задавать новые вопросы, — многозначительно заметил стакан на моей тумбочке. — Глаза не видят истины, а на вкус не познать красоту»       «Глупо искать путь при отсутствии языка, — продребезжало оконное стекло. — Надо просто отвлечься на мелочи, которые тебе необходимо нужны»       «Песок летит медленно, — вновь заскрипела кровать. — А потом он высыпается из песочных часов. Время тикает назад и не хочет отвечать на мои ответы»       «Она всегда падает снизу, — шепнуло мне одеяло. — А потом ударяется оземь и тихо взлетает. Звезды не слышат её вопросов. Им кто-то вырвал язык. Ты слышишь, как в темноте плачет неслышно земля?..»       Я не выдержал и резко сел. Поспешно скинул с себя говорящее одеяло и швырнул его на пол. Вскочил и принялся топтать его босыми ногами.       — Заткнись-заткнись-заткнись-заткнись! — протараторил я в надежде, что оно, наконец, замолкнет.       «А как ты будешь топтать меня? — ехидно произнесла стена, крашеная синей краской. — Потолок откажется тебе помогать! Он поднимает только меня, а под твоей тяжестью он рухнет!»       Я закричал и подскочил к двери, пытаясь её открыть. Но она оказалась заперта. Да и ручки с моей стороны не было. Её оторвал кто-то до меня.       Я принялся колотить кулаками по деревянной двери. В ночном свете проступали длинные полосы от чьих-то ногтей на её крашеной поверхности.       — Эй! Выпустите меня! Я не хочу больше с ними находится!       «Я люблю тебя! — пропела ласково дверь. — Твои глаза, как две глазницы, твои ноги, как дорога, а голова осталась за чертой горизонта!»       — Замолкни! — заорал я и, схватив табуретку, размахнулся и с силой швырнул её в говорящую дверь.       Раздавшийся грохот заставил дверь заткнуться. Но в воздухе раздался чей-то безжалостный смех.       «А мне понравилось! А мне понравилось! — лежа радовалась табуретка, с отвалившейся от удара верхней ножкой. — Кинь меня! Брось меня! Хочу летать! Хочу в окно!»       — Да заглохни! — я наклонился и поднял с пола табуретку, желая исполнить её желание. — Если я отправлю тебя в полёт, то не будешь больше спать мешать?       «Я не буду! Я не буду! — затараторила она. — Полик будет! Полик будет!»       Вдруг за стеной я услышал бегущие шаги. Они приближались. Они спасут меня?..       Я настороженно замер, услышав чьё-то тяжёлое хриплое дыхание.       Дверь в мою комнату распахнулась, озарив меня ярким слепящим светом.       Я выронил из рук табуретку, которая снова начала нести тарабарщину, и заслонил ладонями глаза от пламенного света.       Передо мной в сиянии выросло два огромных человеческих силуэта, закутанных в белые саваны. Но вместо лиц были чёрные провалы. Присмотревшись к ним, застонал от ужаса. Это были не провалы, а огромные круглые рты, края которых были усеяны мелкими острыми зубами, а в глубине шевелилось что-то мерзкое и хлюпающее, напоминая щупальца.       Я шарахнулся к стене, парализованный ужасом.       «Они живьём съедят тебя! — шептали стены. — Они выпьют твои внутренности! Они вылижут тебе глаза! Они вытянут из тебя жилы!»       Огромные человекочерви грозно шагнули в помещение.       — Связать его! — пророкотал ближайший громила, указывая на меня, покрытой короткими щупальцами рукой. — Его же кожей!       — Ты совсем спятил? — прорычал второй. — Разорвём его на мелкие ленточки и привяжем к кровати!       Я, потеряв дар речи, рухнул на колени и пополз в панике в угол. Но монстры шагнули за мной… Через мгновение я ощутил на плече их мёртвую хватку. Я хрипло взвыл и принялся вырываться, но твари были сильнее. Они рванули меня вверх, поставили на ноги и толкнули на мою кровожадно хохочущую постель.       Я в смертном ужасе сопротивлялся от захватов, стараясь только одно — не смотреть в их жадно распахнутые рты. Но они связали меня своими чёрными щупальцами, шепча что-то на своём хлюпающем и непонятном мне языке.       — Позовите, Тохрана! — пробасил жуткий монстр.       Через несколько минут ко мне протолкнулось щуплое существо с длинными и тонкими молочно-белыми руками, держащими огромный шприц с длинной блестящей иглой. Лица у создания абсолютно не было. На мертвенно-бледной коже красовались четыре тёмных пореза крест-накрест. Крови не было, а края ран шевелились, как ткань на ветру.       — Держите его! — взвизгнул почти по-поросячьему уродец, и я рассмотрел на его тонкой шее прорезь рта с желтыми человеческими зубками. Он замахнулся на меня жутким шприцем и я, парализованный ужасом, догадался, что твари собираются превратить меня уколом в такого же урода.       Я зажмурился, не в силах наблюдать за чудовищами, и приготовился к самому страшному… Игла больно вонзилось в плечо, а не в лицо, как ожидал… В следующую секунду сознание милосердно оставило меня.       Меж век мягко проник дневной свет, затем послышались чьи-то спокойные умиротворяющие голоса. Не предметов — людей. Их смысл ускользал от меня, сознание плыло по волнам грёз и блаженства… Чудовища исчезли и было спокойно. Снилось, что-то приятное. Белый сад из цветущих яблонь, маленький уютный домик на краю дачного посёлка и красивая девушка неземной красоты с ярко-рыжими, как огонь, волосами. Она улыбалась мне и что-то заманчиво шептала, манила к себе изящным пальчиком, отступая на шаг, удалялась, таяла среди цветущих ветвей в их нежной туманной дымке. Я хотел последовать за прекрасным миражом, но почему-то не мог сделать ни шага по направлению к красавице. Только протягивал к ней руки, пытаясь коснуться и нежно обнять… Но цветущие деревца поглощали её, скрывали за цветами её улыбку и в перешёптывании ветвей таял её беззаботный радостный смех.       Я медленно открыл глаза.       Комнату тепло озаряли лучи восходящего солнца. Сад и прекрасная незнакомка исчезли. А вместо них за зарешеченным окном сонно покачивались голые ветви кустарника. Откуда-то сверху — похоже, что с крыши — срывались вниз холодные капли. Недавно закончился дождь.       Я попытался сесть, но что-то меня удержало. Оглядев себя, увидел, что мой торс и предплечья удерживают мягкие ремни на липучках.       Кто привязал меня?       Сознание тут же нарисовало помутневшие образы ночных чудовищ.       Нет! Это мне приснился злой сон! Монстров не существует! Верно?..       Стены молчали, и мебель тоже не желала отвечать на вопрос.       Как тихо… Какое же это удовольствие наслаждаться тишиной в которой нет шепотков, говора или жуткого смеха.       Я блаженно расслабился и счастливо смежил веки.       Сознание было вялым и сонным. Мысли не хотели бежать в голове — они вязли в самих себе и я получал от этого долгожданного безмолвия истинное наслаждение.       Вдруг щелчок дверного замка нарушил блаженство. Дверь скрипнула, возвестив, что в мою тихую обитель зашел гость.       Я повернул голову и приоткрыл глаза.       Передо мной стояла миловидная женщина в белом халате и приветливо улыбалась. Лучи восходящего солнца путались в её кудрявых белоснежных волосах, которые словно ангельским нимбом обрамляли лик.       Где-то в памяти шевельнулось мрачная ассоциация, но дневной свет и благодушное настроение не позволили ей всплыть из глубин подсознания.       — Доброе утро, Алик. Как спалось?       — Ремни немного мешали, — пожаловался я.       Где-то я уже видел эту женщину… И она называла мне своё имя. Как же её зовут… Имя вскоре всплыло в памяти. Если, конечно, оно относилось к лучистой женщине.       — И всё? — внимательно прищурилась гостья. — Больше ничто не доставляло вам беспокойства? Или голоса вы до сих пор слышите?       — Нет, Агафья Михайловна, — честно ответил я и внимательно посмотрел на женщину, ожидая уловить на её лице недовольство тем, что я неправильно к ней обратился. Но она не сделала мне замечаний, значит, память не подвела.       — Вот и отлично! — обрадовано выдохнула она. — Тогда потопаем завтракать?       Я согласно кивнул, чувствуя, что не против перекусить.       — Петя, развяжи человека! — мягко отдала гостья приказание кому-то за дверью.       — Агафушка, пусть ещё полежит! — пробасил кто-то в ответ. — Я уже одного так развязал. Потом ходил с фингалом.       — А кто здесь доктор? — строго уперев руки в бока, шутливо произнесла женщина. — Он уже пять дней, как на постельном режиме. Терапия действует, а лекарства я отменять ему не собираюсь. Хватит здоровому мужчине, как младенцу в люльке лежать. К тому же атмосфера палаты действует на любого пациента угнетающе.       — Так точно! Понял! — усмехнулся санитар. — Извиняйте за неповиновение, мой командир.       В помещение вошёл плечистый мужчина под два метра ростом в желтоватом помятом халате.       При виде здоровяка стало не по себе. Но глаза у него были добрые, и я успокоился. Мужчина подошёл к кровати и принялся освобождать меня от ремней.       На его скуле отчётливо виднелась полоса от уже практически зажившей глубокой ссадины.       — Кто же вас так поцарапал? — удивленно вырвалось у меня. — Кошка?       Санитар, вдруг, хмуро посмотрел из-под кустистых бровей, что сделалось не по себе.       — Это… «профвредности» такие когтистые, — буркнул мужчина.       — Какая работа у вас опасная. Так и без глаза можно остаться! — посочувствовал я. — Другую поищите от греха подальше.       — Зачем? Работа у меня не опасная, — откинул с меня одеяло санитар. — Вот, если бы только от буйных «профвредностей» избавиться…       — Петя! — предостерегающе покачала головой доктор.       — А давайте я вам помогу! — искренне предложил ему я. На что здоровяк воздел очи горе и снисходительно выдохнул. Затем, молча, под строгим взглядом врача, помог мне подняться на ноги.       Стоял я не очень устойчиво, но после нескольких шагов, понял, что до столовой дойду.       Санитар заботливо подтолкнул мне тапки.       — Спасибо, — поблагодарил я, надевая.       Перловая каша была не особенно вкусной, но жевал я её с удовольствием. Вернее машинально. Моё внимание всецело было приковано к интересному контингенту столовой в пёстрых больничных пижамах, расположившихся за тремя длинными столами в обеденном зале.       Я сидел за крайним столом у окна лицом к залу и неприятно ощущал на себе молчаливые взгляды санитаров-надсмотрщиков, расположившихся по периметру помещения и подпирающих своими нехилыми тушами стены, выкрашенные в бледно-голубой цвет. Цвет я такой не любил, даже в одежде избегал. Вдруг, еще «голубым» назовут.       Пациенты, коих на беглый взгляд было человек тридцать, практически все были заняты едой, кроме трёх индивидуумов. Первый, сидевший за соседним столом лицом ко мне — полный лысый мужчина — прикрыв глаза медитировал над своей тарелкой с перловкой, сведя кончики пальцев над ней и шевеля губами в одному ему понятном таинстве.       Второй пациент — тощий молодой парень — сидел за соседним столом спиной ко мне и отказывался принимать пищу, упрямо качая головой и прикрывая рот руками. Над ним стоял пожилой доктор в круглых очках и с козлиной бородкой, и дородная тётка в цветастом переднике, наверняка повариха. Вместе они уговаривали пацана откушать каши с ложечки. А тот кривился и капризничал.       Третий — самый интересный индивид — сидел за моим столом напротив. Перед ним стояла не одна, а две тарелки: одна с завтраком, а вторая совершенно пустая. Взлохмаченный мужичок преклонных лет в синей полосатой пижаме после долго зависания над первой ложкой, вдруг поспешно принялся перекладывать еду из одной миски в другую, бубня себе что-то под нос и быстро загибая и разгибая пальцы на свободной правой руке.       Я даже жевать перестал от любопытства, пытаясь понять суть действа, разыгравшегося передо мной. Вдруг мужичок оторвал взгляд от тарелки и серьёзно на меня посмотрел сквозь толстые стекла очков, спросил:       — Девятнадцать тысяч пятьсот девяносто два подели, пожалуйста, на тридцать один.       Хорошо, что я в этот момент не жевал, а то бы обязательно подавился.       — Зачем? — удивлённо выдохнул я.       — Для проверки.       — Евстафий Евлампиевич! — поражённо воскликнул мой сосед справа: интеллигентного вида парень в чёрно-белой пижаме. — Неужели, в твоей тарелке помещается столько зёрен?!       — Нет, конечно, Сема. В ней всего шестьсот тридцать два зернышка. Но на основе этого результата я могу подсчитать общее количество перловых зерен, приготовленных нам на завтрак поварами. А для данного вычисления мне необходимо умножить результат количества зерен в своей тарелке на количество розданных порций, то есть на тридцать один. И таким образом мы полу…       — Папань! Да ты что! — перебил его укором Семен. — Где здесь видишь столько людей?! Нас всего тридцать! Канарейки-то уже больше нет с нами. Неверны ваши подсчёты, уважаемый.       — Ой, и, правда! Весёлый был парень Костя… Запамятовал я, такое запамятовал! Позор на мою седую голову и мир его праху… Ох, старость не радость… Ну, ничего! Сейчас вычту одну тарелку зёрен и…       — Евстафий, погодь! — остановил его Семен властным жестом руки. — Если человек ошибся в одном, то где гарантия, что он ещё в чем-то не оплошал? К тому же нельзя судить о точном количестве перловки всего лишь исходя из количества зерен в одной тарелке. Тут нужно их взять несколько… с десяток к примеру, и скрупулёзно подсчитав их содержимое рассчитать среднее количество крупы в одной тарелке, а уж потом заниматься умножением и подведением приблизительных итогов. Ибо тебе, великий математик, ни за что в жизни не удастся высчитать точное количество содержимого котла, основываясь на наших скудных порциях. Ведь какие-то крупинки обязательно просыплются во время готовки, прилипнут к черпаку и смоются в раковине… К тому же местный персонал и не только поварской, любит нахаляву подкрепиться, да и столовских кошек исключать из порционки не следует… Поэтому точно подсчитать количество зерен нереально! Если, конечно, не начать всем вскрывать животы и подсчитывать содержимое их желудков для большей точности. Вот тогда результат будет объективным и математически-истинным.       — Не получится. Переварится все, — осторожно возразил сосед слева: сутулый паренек с острым носом.       — Генка, я тебе еще в прошлый раз сказал: не сидеть за этим столом! — нахмурился Семен на соседа за мной. — Или молчи в тряпочку, или ищи себе другое место!       — Ой, извини, молчу в тряпочку, — ссутулился тот еще больше и принялся быстрее поглощать свою кашу.       Я же не спеша жевал, наблюдая за пациентами психоневрологического интерната. Сема заговорщески подмигнул поникшему старичку и прошептал:       — А знаешь, где на кухне ножи хранятся?       — Эй! — не выдержал я и ткнул локтем ехидного соседа в бок. — Ну, зачем ты с ним так?       — А что? — вскинулся Сема, заправляя за ухо прядь длинных русых волос. — Я просто тонко намекаю что то, чем он занимается — его недостойно. Да, может, он когда-то и был великим математиком… Но, сейчас эти, как их… транквилизаторы превратили его в то ничтожество, что сейчас сидит перед нами. Я же говорил ему, что не стоит принимать лекарства. Химия она же на мозги пагубно влияет.       — Я начну заново, — залепетал старик чуть не плача. — Я снова все пересчитаю! Я не могу допустить ошибки! Я же всю жизнь изучал математический анализ! Я не мог забыть того, что когда-то преподавал студентам… Мне нужно постоянно считать, чтобы тренировать мозг и не дать угаснуть памяти. Каждый день, каждый час…       Евстафий Евлампиевич зачерпнув полную ложку каши, снова близоруко уткнулся в неё носом, подсчитывая вареные зернышки…       — Эй, приятель! — обратил я на себя внимание старика. — Послушай, зачем тебе считать перловку после приготовления? Это же действительно не решаемая задача! Попроси у поваров пакет с крупой и пересчитай зерна сырыми. В упаковке же они в первоначальном весе и количестве. Результат у тебя будет максимально точен.       — А разрешит повар Марья Семёновна? — с надеждой посмотрел на меня старик, прекращая перекладывать кашу из полной тарелки в опустевшую. — Доктор Владислав Иванович не запретит?       — Конечно, запретят! — ехидно опередил меня Семен. — Нечего под одно старое место глупостями заниматься! Начните лучше студентам нашей больницы азы высшей математики объяснять. На прошлой неделе вы отменную лекцию в комнате отдыха прочли. Такие дебаты между учениками устроили, что не только врачей, но и богатырей-санитаров равнодушными не оставили. Всем занятие нашли. Повторим сегодня вечерком урок, а? Или новый начнете? Студенты ждут. Вы еще, кстати, домашнее задание задавали, так что спросить не забудьте!       — Не слушайте его! — посоветовал я математику. — Ешьте, Евстафий Евлампьевич, а то у вас вся каша остыла.       Но старик не обратил внимание на мои слова. Его глаза ностальгически загорелись и он задумчиво прошептал:       — Я знаю, что рассказать своим студентам! Я дам вам лекцию про интегралы! Решение начальной задачи для линейных дифференциальных уравнений приводит к линейным интегральным уравнениям второго рода… Этим еще в тысяча восемьсот тридцать седьмом году воспользовался, как его… Ох, имя такого гения забыл! Эх, придется зайти в библиотеку… проведу в своей памяти восстановительные работы… Я привык очень тщательно готовиться к лекциям!       Евстафий Евлампьевич решительно отложил ложку и встал из-за стола, важно поправил очки и заявил:       — Извините, коллеги, но меня ждут дела. Сегодня в шесть у меня назначена лекция. Ухожу готовиться. Всем приятного аппетита!       — Эй, друг! — попытался я остановить уходящего математика. — А завтрак? А сил набраться?.. Перед лекцией.       Часть пациентов уже закончила завтракать и поднималась из-за стола, поэтому на преждевременный уход Евстафия Евлампьевича никто из персонала не обратил внимания и не вернул назад доесть остывшую кашу.       Я укоризненно посмотрел на Семена, который изо всех сил сдерживался, чтобы не заржать в голос.       — И что смешного? — укорил я его, пожалев старика.       — Действительно. Сейчас — ничего! — не особо пытаясь справиться с веселостью, согласился Семен. — А вот, что вечером начнется! Эх, приглашаю тебя на наше Шоу!       — Не смешно. Человек из-за тебя голодным остался.       — Какой? У тебя я вижу, тарелка почти пуста. Добавки не желаешь? — парень ехидно кивнул на остывшую кашу математика, разложенную по двум тарелкам.       Я скривился:       — Тебе повезло, что произошедшего не один из санитаров не заметил, — сказал я.       Я отхлебнул теплый чай — за интересной беседой он заметно остыл.       — Да, если бы кто и заметил — мне бы благодарность в письменном виде выписали! — картинно улыбнулся Семён, сверкнув ровными рядами белоснежных зубов. — Ты даже не представляешь насколько этого чудика сложно разлучить с тарелкой каши, если он не все её содержимое раза три, как минимум не пересчитал. Все уже трапезу закончат и столовку покинут, даже жирик вон тот, а этот дед сидит и на ложку пялится и пальцами так умно перебирает. Эх, фотографа на него нету! Бывало даже — и не раз — этого чудика брали в охапку вместе с его тарелками в палату относили, чтобы там в свое удовольствие упражняться с ложкою продолжал.       Семен при этом захихикал, но не очень громко, чтобы не привлекать внимание санитаров.       Гена поспешно допил чай залпом. Вытер ладони о белую пижаму в синий горошек и выскочил из-за стола.       — А если ему манную кашу подадут — он её, что до конца жизни подсчитывать будет? — интересуюсь.       — Может и будет. Не проверяли пока. Доктор ему запретил манную кашу есть. — А почему его тогда картошкой не кормят? В мундире.       — Да хоть в платье свадебном! Не ест он её. Кроме каш ничего в пищу не употребляет. Говорит такая диета не только для тела, но и для мозга полезная. Да зацикленный он, что поделаешь.       — И лечение ему не помогает?       — Как же, помогает. Он же ещё себя учителем мнит, а не студентом детсада.       Семен снова рассмеялся. Не знаю, почему, но испытал к нему симпатию. Люблю людей с чувством юмора.       — А ну, прекратить балаган! — сурово прикрикнул на моего соседа, проходивший мимо нас смуглый санитар кавказской наружности, очень напоминающий своим видом гориллу.       Парень тут же прекратил смеяться и, наклонившись ко мне, шепнул на ухо:       — Ох, и не любит меня этот Питекантроп. После того, как я на него Канарейку натравил.       — Кого?       — Да парня одного, который с птичками разговаривал.       — Он, что, птичий язык понимал? — удивляюсь.       — Нет, конечно! Просто говорил, что пичуги с ним разговаривают — не только декоративные у него дома живущие, но и уличные — голуби там, галки с воронами всякими. Выйдет он у себя во двор, раскрошит булку, бухнется на четвереньки и давай по-птичьи ворковать. Вот его сюда и сослали. Он и тут, тоже самое вытворял. Да ещё и чучела научился делать, а потом с ними беседы вел. Говорил, что птиц ему живых заменяют и так же чирикают! Даже первое своё потрепанное чучело постоянно с собой, как талисман таскал. Канарейку. Вот его так и прозвали.       — А что с ним случилось? — интересуюсь.       — Да птичкой себя возомнил. Говорил, что от каждой умерщвленной им птахи брал крылья, способность к полету… Хрен его, чокнутого разберешь, что он там у них брал. Но в итоге навешал на себя птичьих перьев, словно он вождь краснокожих и во время дневной прогулки сиганул с соседней крыши складского здания… Невысоко: всего метра три от земли. Насмерть ещё не факт, что разобьёшься. Но, не зря говорят, дуракам везет. Приземлился Канарейка на бордюр макушкой и только его мозги и видели… Ох, какая паника среди народа поднялась, кто кровушки свежей углядел! А уж кто полет его на пленку памяти записал… До сих пор ещё пациенты в чувство не пришли.        — Да, уж… Докторам, наверное, досталось с санитарами?       — Ну, естественно! Такое ЧП! Хотя я их нисколько не жалею, сами виноваты, что за порядком не следят.       — Зато сейчас меры предосторожности поднимут.       — Само собой! Но так даже интереснее. Правила в нашей игре усложняются!       — Какой игре?       — Разумов, конечно. Больных и здоровых.       — А ты какой?       — Здоровый, конечно.       — А за что же тебя сюда положили?       — А я сам попросился! — самодовольно улыбнулся Семен.       — Врешь, — усомнился я. — Тут все с диагнозами.       — Не, я особенный. Мне тут просто интересно. Можешь, не верить, твое право… Кстати, хочешь расскажу за что меня Питекантроп не любит?       — Давай.       Кашу уже доел, теперь принимаюсь потягивать чай.       — Как я уже упоминал — свёл я его с Канарейкой. Вернее шепнул нашему летуну неудачному, что Питекантроп тоже к пичугам неровно дышит и каких-то попугайчиков заморских дома разводит. Это я случайно услышал, когда мимо их раздевалки проходил. Питекантроп Пухляку — так ещё одного санитара кличем — хвастался, что некоего своего птенца за офигенные деньги какому-то дураку впарил. Так вот, Канарейка, как услыхал от меня, что здесь у него брат по разуму, то есть по интересам появился, сразу к Питекантропу в друзья набиваться стал и птичку его попугайскую на чучелко клянчить. Даже перышки у него слезно выпрашивал. Санитар над птицефилом вроде сжалился, точнее, чтобы отстал просто напросто, подарил ему несколько перышек райских. Ой, что тут началось! Канарейку же от его птицемании излечить пытаются, а санитар лечебный процесс нарушает. Влетело ему крупно от Пал Саныча — главврача нашего строгого. И все бы ничего, да Канарейка возьми, да ляпни сдуру, что не он об увлечении санитара случайно услышал, как ему советовал, а я! Наехал на меня Питекантроп, короче, говорит: куда хошь свою Канарейку девай, а чтоб рядом со мной его духу не было! А потом птицелюб неудачно с крыши спикировал… Вот теперь бугаек недоразвитый подозревает, что это я Канарейку на полеты науськал! Хорошо, правда, молчит в тряпочку и догадки свои при себе держит…       — А ты и, правда, в его гибели не причем?       — Нет, конечно! Это же просто несчастный случай. Чего только дураку в голову ни взбредет, верно?       Сема состроив невинную мордашку наивно хлопнул ресничками.       Почему-то я ему снова не поверил.       Оставшиеся пациенты закончили завтрак и мирно удалялись по палатам под внимательные взоры санитаров. Только одного худого пацана продолжали уговаривать врач и повариха, словно они его заботливые родители, съесть пусть и сомнительно вкусную, но определенно полезную для мозга и тела кашу. Он больше не закрывал рот ладонями и послушно жевал, но вид у него был несчастный и жалкий. За соседним столом, наконец-то закончил свою медитацию над едой круглый мужчина и, взяв в руки ложку, принялся с чувством собственного достоинства поглощать остывший завтрак в практически обезлюдевшем помещении.       — Забавный тип. Дутик, Жирик, Толстяк, Винни-Пух, Шарик, как его здесь только не называли, — проследив за моим взглядом, усмехнулся Сема, потягивая ленивыми глотками остывший чай. — Он нервы свои заедает. Говорит, процесс еды успокаивает, но при этом он дико боится потолстеть. Но на долгую диету его не хватает. Пару дней сидит на хлебе и воде, а потом, не выдержав голодовки, несется в ресторан, где съедает месячный запас провизии, благо с деньгами у него проблем нет: банковский служащий или типа того… Сомневаюсь в ошибке, если предположу, что обратно домой его везёт грузовое такси!       Семен снова негромко рассмеялся. Когда он успел умять свою порцию, я так и не заметил: кажется, он постоянно болтал.       — Почему, если настолько богатый, лечится в такой захолустной больнице?       — А ты пошевели серыми клеточками! Это же идеальное место, чтоб похудеть! Ресторанными блюдами тут потчевать не станут, а для такого гурмана, как Винни-Пух, это же ад кромешный. Ты на его рыльце взгляни, с какой он эту крупу пережевывает! Такое впечатление, что хуже стряпни в своей жизни не пробовал! Но за силу воли ему, всё же, можно отдать должное. Или это в нем так дает проявления скрытый мазохизм.       — Зачем он так долго над едой медитирует?       — А это его экстрасенс научил волшебной диете за баснословные деньги… Я даже этому шарлатану позавидовал: находчивый мужик, так Толстяка на слабости подловить! Жаль, я с Дутиком только здесь познакомился, а то из меня еще лучший экстрасенс получился… Нашёл он во мне родственную душу. Я вообще тут для всех родственная душа. Если что, обращайся. Всегда советом помогу, выслушаю. Кстати, как звать-то?       — Алик, — отвечаю.       — Семен, как ты уже догадался. Всегда приятно видеть новое лицо в этом райском местечке.       — В чём суть его волшебной диеты? — допиваю чай, но уходить не спешу из-за разговорчивого знакомого.       Сема усмехнулся:       — Да всё оригинальное просто. Эта диета снижает якобы вкусовые качества пищи, да ещё и калорийность до кучи, вызывает отвращение от еды и непременно ведет к быстрому похудению. Садишься обедать, ставят перед тобой нереально вкусное блюдо, а ты начинаешь перед ним руками разные пассы выполнять — магические, естественно — за это время горячая еда само собой остынет и потеряет четверть своей привлекательности, а холодная уже не такая вкусная… Плюс один: точно узнаешь насколько высок порог твоей силы воли. А еще заклинания при манипуляциях повторять необходимо — тарабарщина какая-то — я сейчас не вспомню, хотя на память не жалуюсь. Но кое в чём рациональное зерно там есть, например, в неоднократном повторении выражений: «Я не голоден», «Мне противна эта пища», «Я уже похудел». Особенно мне нравится последнее выражение. Повторяя его усердно на протяжении нескольких дней, даже не сажая себя на диету, любой толстяк сам себя уверит, что действительно похудел хоть на грамм! Представь, Шарик мне всё это поведал исключительно на ушко и только шепотом, как самую сокровенную тайну! А мне при этом нужно было сидеть с самым серьёзным выражением лица и внимать его откровениям чуть ли не с открытым ртом. Потом долго отсмеяться не мог. И знаешь, по-секрету, этого пухлюнчика не хотели к нам брать! Булимию, говорят и в спортзале вылечить можно с консультациями у психотерапевта, а этому чуду стационарное лечение подавай! Даже взятку для этого главврачу сунул. Вот как наш Хома похудеть захотел! Только вот прикорм ему в пакетах дамочка миловидная таскает каждый день после семи. Не зря же обитает Жирик в отдельной самой лучшей палате на втором этаже и с большим телевизором напротив кровати. Но я уверен, что он здесь надолго.       — Вы там не меня обсуждаете? — покосился на нас толстяк.       — Нет, что ты! — с невинным видом ответил ему Семен. — Это я нашему новому собрату про Канарейку рассказываю. Кстати, не знал, что полеты лишний вес сбросить помогают?       — Вы там уже закончили завтрак, молодые люди? — произнесла буфетчица, собирая тарелки со столов.       — Да, — ответил я ей. — Сейчас уйдем.       Поднимаюсь из-за стола. Семен встает следом.       — Правильно, пойдем отсюда. Не будем Жирику мешать худеть.       Когда идем между столов, бросаю взгляд на капризного юношу. Кашу он все-таки доел и с обреченным видом пил чай. Зато над ним уже никто не стоял.       Покинув пределы столовой, Сема по-приятельски положил мне руку на плечо и заинтересованно спросил:       — Алик, какие проблемы тебя к нам привели?       — Голоса слышу, — признаюсь.       — О! Тут многие их слышат. Место такое, голосистое. Прямо сейчас с тобой говорят?       — Нет. К счастью, замолкли.       — А что они говорили?       — Ерунду. Бессмыслицу.       — Они тебя преследуют, да?       — Нет. Просто иногда слышу, как предметы разговаривают.       — Очень интересно! Вот таких приятелей у меня еще не было. А все предметы разговаривают или какие-то особенные?       — Всякие, какие в комнате есть.       — Здорово! А меня с ними познакомишь? — спросил с серьезным видом.       Дохожу до окна и останавливаюсь. Сема убрал руку с плеча и привалился боком к подоконнику, с интересом меня рассматривая.       — Не познакомлю, извини. Они только ночью говорят. Да и только в голове у меня, как доктор сказал. Не может этого быть. К тому же таблетки помогают.       — А ты не пей их, тогда познакомить сможешь. Мне вот очень интересно было бы с вещами пообщаться, да жаль, не умею.       — Я бы тебе подарил свою способность, если бы мог.       — А, что? Это дельная мысль! Есть особый ритуал, совершив который, твои голоса перейдут ко мне. Проверенный способ. Хочешь, расскажу?       Семен говорит на полном серьезе, но все же я ощутил скепсис.       — Таблетки голоса уже убрали, — пояснил я. — Не получится.       — Да, убрали, — согласился парень. — Но перестанешь их пить, и голоса вернутся. Ты всю жизнь хочешь сидеть на лекарствах? Так наркоманом стать можно! Это очень вредно. Я же предлагаю вариант надежный и действенный.       — Какой? — спросил я, заинтригованный.       Сема отлип от подоконника и осмотрел коридор.       — Тут проходной двор, невозможно общаться, — с тревогой заметил санитара по кличке «Питекантроп», идущего от столовой. — Пошли ко мне в палату, расскажу.       — Идем, — согласился я и пошел за ним следом.