Художник

      Первые лучи рассвета осторожно заглядывают в комнату, боясь нарушить сон жителей маленькой квартирки в центре Парижа. Летняя жара уже пробивается сквозь открытое окно, заполняя спальню тяжелой духотой. Майкл любит это время года, ведь краски на его холстах сохнут быстрее, а значит, к обеду можно смело приниматься за новую картину.       Он не спал всю ночь, заканчивая причудливое полотно, которое у него заказал местный бизнесмен для своей жены. Черно-красное безобразие, как его назвал сам художник, должно занять место над камином в огромном бездушном доме с идеально начищенным паркетом и обязательно большим черным роялем у окна, за которым никто не играет.       Майкла всегда удивляло то, с каким остервенением люди стремятся занять дом побольше, а после теряют друг друга в многочисленных комнатах. За двенадцать лет работы он сколотил неплохое состояние, но так и не решился съехать из крохотной студии, ведь все, что ему было нужно в жизни, умещалось в этих двадцати двух квадратных метрах: холст, краски и самая прекрасная из женщин, что тихо сопела в его кровати.       Еще вчера он выводил строгий силуэт Эйфелевой башни, установив мольберт прямо на площади, неделю назад закончил очередной пейзаж лазурного берега, который писал по памяти, но ничто не могло сравниться с красотой Сары.       Она напоминала ему Мадонну Рафаэля, Мону Лизу Да Винчи, Жанну Самари кисти Ренуара и Венеру Боттичелли, но, вновь любуясь ею, понимал, что все эти шедевры ничтожны по сравнению с ней. Она была его Музой, любовью всей жизни и кислородом, наполнявшим его легкие с каждым вдохом. Майкл тихо опустился на матрас, промявшийся под его весом, ненароком думая, что надо бы купить новый, и вновь залюбовался Сарой.       Легие кудри каштановых волос, разметавшиеся волнами по подушке, мягкие скулы, которые никогда не вылепить даже из самого податливого материала, реки голубых вен, едва заметный узор которых Майкл разглядел благодаря взгляду опытного художника. Брызги бурых родинок по телу, напоминавшие неосторожные капли, случайно упавшие на холст, которые теперь сплетались в созвездия. Он подмечал эти крохотные детали годами, так и не разглядев Сару до конца.       Наверное, это и называют любовью — снова и снова тонуть в человеке, забывая об остальном мире, и каждый день влюбляться в него, открывая новые грани.       Сара нехотя открыла глаза цвета корицы, которые на ярком солнце напоминали гречишный мед, а в сумерках приобретали шоколадный отлив. Глубокий утренний вдох, возвещающий начало нового дня, принес аромат льняного масла и терпкого, но кислого лака. Рука интуитивно потянулась к пустующей части кровати, где обычно спит Майкл, хотя Сара уже догадалась, что муж писал всю ночь.       Нежно и осторожно, словно она была сделана из хрусталя, он коснулся прохладными губами влажного лба, убирая с него прилипшие прядки, затем поцеловал чуть курносый нос, а после коснулся губ, манящих и чувственных, которые встретили его полуулыбкой.       Было что-то прекрасное в ее мягком, податливом после крепкого предрассветного сна, теле. Майкл не мог налюбоваться на нее, а Сара, смущаясь, прятала отпечатавшиеся узоры измятых простыней на ее нежной коже, даже не догадываясь, что Майкл считает их произведением искусства, которое он до сих пор не отобразил на холсте. Стеганое одеяло только мешало, и мужчина плавно стянул его, отбрасывая далеко на пол.       Его до сих пор поражало ее стеснение. Спустя пятнадцать лет совместной жизни она все еще по-девичьи краснела, обнажаясь перед ним. Даже сейчас бледные щеки розовели, а два коричных омута стыдливо прятались за пышными подрагивающими ресницами.       Майкл глупо улыбался, беззастенчиво разглядывая самый великолепный шедевр, который подарила ему судьба, пока Сара, не в силах выдержать восхищенный взгляд мужа, не потянула его на себя.       Он целовал ее жадно, не желая упустить ни грамма удовольствия, оставляя на нежной коже ярко-фиолетовые кляксы, которые еще несколько дней будут напоминать ей о сумасшедшей страсти и нежной любви. Пальцы художника плыли от шеи вниз, выводя на холсте ее тела небрежные мазки и увековечивая на полотне свои отпечатки.       Его огрубевшие от кистей пальцы добрались до чувствительного и уже влажного лона. Сара выгнулась ломаной линией, обнажая все свои чувства, и вновь привлекая внимание Майкла к идеальному телу, что было полностью в его власти.       Царапая бледную кожу грубой щетиной, он поцеловал ложбинку, подразнивая возбужденную Сару, взглянул на набухшие соски, напомнившие ему идеально выведенные бугорки масляной краски, застывшей на холсте, и скользнул по одному языком, срывая с ее губ глухой стон.       Легкие придыхания и утренняя хрипотца женского голоса сводили его с ума. Сара сама была на грани, утопая в удовольствии от его ласк. Резко, грубо, словно взмах руки, бросающий на холст разведенные водой краски, он вошел в нее, начиная медленно двигаться, старательно вырисовывая штрихи их любви. Глубокие стоны любимой женщины эхом отдавались в ушах Майкла, напоминая звон алюминиевого наконечника кисточки, бьющейся о стеклянный стакан.       Их тела, как краски на палитре, смешались в бурном потоке. Она — яркий желтый. Жизнерадостная и солнечная, с доброй улыбкой, что начинается на пухлых губах, а заканчивается морщинками в уголках глаз и легким прищуром. Он — темно-синий, такой же задумчивый и отстраненный, с налетом надменности, что присуща всем творцам, но при этом глубокий и многогранный.       Совсем разные и ни капельки непохожие. Тепло и холод, ночь и день, они соединяются, проникая друг в друга частичками своей души, и, такие прекрасные по отдельности, вместе образуют нечто невообразимо великолепное, изумрудно-зеленое, спокойное и безмятежное, ласковое, теплое и родное.       Бордовая страсть сменяется золотыми искрами, полыхающими по всему телу, и Сара блаженно прикрывает глаза, отдаваясь лазурному наслаждению с розоватыми отблесками безмятежности.       Майкл смотрел на плавные изгибы стройного тела, линии, что с такой любовью были выведены Великим творцом. Его завораживала совершенная красота Сары. Еще несколько толчков, глубоких и быстрых, довели Майкла до пика. Упавший холст — животный рык, что вырвался из его груди.       Тяжело дыша, он опустился на подушку рядом с ней, оставляя нежный поцелуй на остром плече и вызывая россыпь мурашек, что разбежались по нагому телу. Сара вычерчивала замысловатые узоры на его груди, а Майкл знал, что обязательно уговорит ее позировать ему и запечатлеет не только в своей памяти, но и на холсте, который, несомненно, станет лучшей его работой.