Старость

      Геральт видел, как Лютик увядает.       Медленно, приближаясь семимильными шагами к неизбежному. Время нельзя оттянуть, а старость невозможно обмануть. Он старел медленно, практически незаметно в условиях их жизни — быстрой, пугающей, но одновременно захватывающей. Все люди смертны, не исключая Геральта. Но смерть не подходит к нему слишком близко. Кружит над головой, заставляя ощущать ее дыхание на макушке, и шепчет на ухо. Не трогает, не смеет испортить особенное творение своей сестры. Смерть ведет с ним долгую игру, длиною в жизнь, но смерть всегда выйдет победительницей. Наводит страх, не прикасается. Геральт не боится смерти. Он с ней наравне.       Лютик хватался за молодость из последних сил, но она ускользала из его рук, оставляя позади, лишь мелькая лёгким подолом платья где-то вдалеке. Она тоже ведет с ним игру, тешится над не теряющим надежду Лютиком. Она обгонит и выкинет сломанную игрушку старости. Старость всегда донашивает за ней вещи, подбирает объедки и сломанные игрушки. Молодость — яркая и мимолётная, старость — черная, тянущаяся, словно смола; затаившая злобу. Она всегда стояла в тени молодости, не выглядывая и не показывая себя, дожидаясь момента, когда обхватит, погрузит и утопит в себе. Бежать было некуда, потому что старость виднелась в каждом углу, в каждой щели половицы и темном переулке. От нее веяло холодом, безысходностью и отголоском чего-то более страшного — смерти.       Молодость была похожа на зимнее солнце. Светило ярко, но недолго, не согревало, лишь слепило иллюзией вечности и теплоты. Старость была схожа с солнцем летним, освещало долго, с утра до ночи дарило объятия, но они не были приятными, как солнечные, они были до дрожи холодные и пустые.       Когда на голове Лютика появился первый белеющий волос, он посмеялся, что теперь будет похож на седого Геральта, и, верно, станет таким же ворчливым и злобным. Тогда он вырвал волос, бросил его на пол и вышел, гонимый чувством предстоящего приключения и запахом новой баллады. Седые волосы были маячком, напоминаем о смертности и неминующем конце. Геральту почему-то стало совсем не смешно.       Молодость любила Геральта. Кружила вокруг него, не отходила слишком далеко, отдавалась в его крепкие руки. Она игралась с его волосами, запутывала в них цветы и плела венки. Старая завистница лишь смотрела на молодость, не смея подойти ближе. Смотри — не прикасайся. За молодость и вечную жизнь люди боролись отчаянно. Она светла снаружи, но до чего губительна внутри. Люди поклонялись ей, жертвуя чужие и свои жизни за мнимую вечность. Молодость никогда не показывала своего лица, отнимая жизни, присваивая себе. Геральт знал ее слишком хорошо, видел насквозь, чувствовал ее подлость и обман. Геральт никогда не гнался за молодостью. Молодость гналась за Геральтом.       Когда первые морщинки тронули лицо Лютика, он долго стоял возле зеркала, рассматривая, трогая россыпь лёгких морщинок. Старость поселила их подле глаз, они запрятались глубоко в коже, показывались лишь тогда, когда Лютик смеялся и улыбался. Он ещё долго смотрит в отражение, вглядывается в мелочи, а затем разрезает стоящую тишину вопросом:       — Я стал старым для тебя?       Геральт на это ничего не отвечает. Встаёт, проводит руками по волосам, мягким и густым, и зарывается в них, прижимает Лютика к груди. Они стоят долго, не смея портить момент. Лютик больше не задаёт таких вопросов.       Для Геральта Лютик все такой же молодой. Он не замечает, точнее, старается, его отдышку, частую усталость и измученную улыбку. Он стареет незаметно для него самого, но Геральт всегда видит все мелочи, искажающие его внешность. Но он молчит. В их доме эта тема запретна.       Геральт не хочет отпускать Лютика, хотя сама старость вырывает Лютика из его рук по приказу смерти. Ведьмак для смерти — любимая игрушка. Она не убьет, она сломает, размозжит и разотрет по полу. Она проверяет на прочность свою игрушку, как ребенок, который отрывает куклам головы. Смерть обязательно оторвёт ему голову, но не сейчас. Сейчас смотри, как мучается в агонии, не смея открыть рта. Это и нравится ей в Геральте, непоколебимость, спокойствие, когда в душе ураган, буря боли, которая сковывает сердце в тиски, рвет на клочья внутренности.       Люди смотрят на Лютика и видят поседевшего старика. Они смотрят на лицо, на губы, на волосы и уши. Они не смотрят в глаза. Геральт смотрит на Лютика и видит юношу. В глазах жизнерадостный блеск, который он пронес через всю жизнь, не растерял ни капли. Он хранит его, блеск — напоминания о былых временах, приключениях и страсти. Это часть Лютика, его история, написанная на коже. Все его баллады, вся жизнь внутри так похожих на море глаз.       Лютик умирает у него на руках. Он борется за жизнь, сжимает геральтову руку, кричит. С каждым криком, с каждым движением смерть на шаг ближе. Она не похожа ни на старость, ни на молодость. От нее несёт смрадом, болью всех людей, что она забрала. Она пахнет отчаянием. На морщинистом лбу капелька пота, слетает вниз, прямо в глаз, щиплет, но Лютик не чувствует. Все уходит на задний план, даже Геральт, который затаил дыхание. Он видит ее, черную старуху, что тянет к нему руку. Он слишком долго бегал он нее, прячась, как мышь за досками, но смерть — кошка, умнее, всегда на шаг впереди. Лютик думал, что ведет собственную игру, пока хищница не оскалила зубы. Смерть не ждет ответа, она нетерпелива, хочет поскорее сломать Геральта, утопиться в его отчаянье и поражении, злобно дергает на себя. Руку обдает холодом, тем самым, что веяло от крови убитых Геральтом монстров. Лютик не боится холода, но он врезается в сознание, оседает внутри головы плотным слоем. Холод не смоется под душем, не ототрется жесткой мочалкой, не выведется зельем. Теперь он засел глубоко под кожей.       Он не говорит вслух, показывает взглядом, хотя пытается шевелить губами, но с них слетает только лишь неразборчивый шепот. Геральту не нужны слова, он понимает его без них. Покидающие тело силы он тратит на нежный взгляд, который дарит напоследок, как вечное напоминание, запечатленное в отражении глаз. Его последний вздох посвящен Геральту.       Смерть забрала его, вырвала из рук. Теперь, он очередной трофей на ее полке. Геральт долго смотрит на худое тело Лютика. На его лице, спустя столько лет, умиротворение и спокойствие. Он все так же держит его руку. Но теперь, в глазах пустота, не бушующее море, а штиль посреди океана.       Ведьмаки не плачут, его учили так с детства, но Геральт плачет тихо-тихо, потому что без слез смотреть нельзя. Плачет, словно боясь разбудить Лютика. Лютик больше не проснется, не посмеётся над своим ведьмаком, не перевяжет ему руку. Все, что он него осталось — лютня, стоящая в углу, ждущая своего хозяина. Хозяин больше не возьмёт свою лютню, не проведет любовно, с осторожностью по струнам, не заиграет лёгкий мотивчик. Теперь та покроется пылью, останется навсегда одиноко стоять в углу. Кажется, она тоже скучает по своему хозяину.       Геральт хоронит Лютика у моря. На могильном камне его псевдоним, как он и хотел. Этот день, выгравированный чуть ниже имени — негласный траур для всех. Геральт приходит сюда нечасто, не может смотреть на имя, выведенное золотыми буквами. Такова его участь — смотреть на смерти, даже близких ему людей, его дар, его проклятие. Все вокруг напоминает ему о Лютике, о ране, которая больше не кровоточит, но ноет не хуже поломанных костей. Он сидит и смотрит на тихую водную гладь, так похожую на те самые глаза, которые Геральт видит теперь лишь в сновидениях, нежно проводит по могиле, беря невидимую руку в свою ладонь. Он чувствует фантомное прикосновение, не теплое, холодное. Лютика с ним нет, но Геральт готов поклясться, что видит его рядом с собой, сидящим на берегу, на своей могиле. Словно их жизнь продолжает идти своим ходом, словно вместо «мы» он не произносит «я». Вода в честь Лютика больше не шумела, а волны не бились о скалы и песчаный берег.       В отражении черного камня, где-то далеко-далеко, кривыми зубами над ним насмехалась смерть.