Ступенька

Куну до омерзения хочется ударить Баама по рукам. Разжать пальцы. Перехватить ладони. Сказать, чтобы отпустил, не держался за Рахиль, перестал гнаться за призраками прошлого. — Прекрати. — Не могу. Она для меня всё. А Кун для Баама — ничего. Сумнящееся нечто под ногами, приставшая к подошве жвачка, прекрасный друг и несбыточная влюблённость, но Агеро упёртый донельзя и — опять же — прилипчивый. Лезет из кожи вон, наружу выворачивается, костьми ложится, умоляя. — Оставь. — Нет. В присутствии Баама гордость и достоинство меркнут, только нездоровый эгоизм цветёт, благоухая, плещется болезненно-синим в радужках. Можно ради него и сломаться напополам и ещё надвое, аккурат по хребтине, с влажным чавканьем плоти, разложиться на атомы и собраться заново, подстраиваясь так, как надо, как угодно, как одному Бааму удобно, чтобы ковром выстлаться напрямик к вершине Башни. И как бы не хотелось становиться мостом между ним и чертовой Рахиль, Агеро и это сделает, только попроси. Только не уходи. Оставь и останься. Баам. Но у него глаза не солнечные ни разу и волосы не жухлая домашняя солома, Кун отнюдь не агнец, не овечка, пускай и идёт на заклание по первому слову. Синий нынче (всегда) не в почёте. Тошнотворно-жёлтый Бааму теплее, понятнее, роднее и желаннее. Рахиль у него всё ещё перед глазами, впереди, на вершине, далеко — не ухватишься. Близкий и не такой уж необходимый Агеро сгибается в молитвенной позе, припадая низко-низко, к самой земле, к баамовым амбициям. Ломается. Собственные руки эту его семейную, вбитую с младенчества гордость, этот титановый стержень личности, сгибают пополам, чтобы угодить, помочь, хоть как-то выслужиться. Так он его оценит? Так он его полюбит хотя бы на долю больше положенного? Если Кун через себя переступит, Баам же его признает? Но Баам на чужие свершения и свернутые горные цепи даже спасибо не говорит, продолжает взбираться вслед за Рахиль. Перешагивая. Потому что Агеро для него всего лишь — ступенька.