Руки в кровь

Чуя на самом деле никогда не думала, что ее жизнь так круто повернется и она сумеет угодить в сранный приют в свои-то пятнадцать. Возможно, догадывалась. Мучала себя подобными мыслями по ночам, когда в очередной раз слышала всхлипы Коё и крики, смешанные с руганью ее сожителя. Накахара ненавидела его всеми фибрами души за такое отношение к дорогой и чуть ли не святой сестрице. Чертов Ясухиро-семпай, как его называла Коё, был тем самым классическим примером лицемерного человека. С невероятным обаянием и гадским характером. С жестокостью и бесчеловечностью, что поселились в глубине янтарных глаз. Как же Чуя его ненавидела за то, что он просто посмел появиться в жизни Озаки. Коё всегда желала ей только лучшего. Отдавала всю свою любовь и по утрам заваривала горячий красный чай. До того как появился этот хрен. Нет. Любовь к Чуе, у сестрицы не пропала. Оставалась некой стабильностью. Просто Ясухиро был самым настоящим змеем. Комаром. Он просто высасывал из Коё все. Ее глаза с каждым днём тухли. Все дошло до того, что Коё загремела в больницу с нервным срывом. И даже не успела оправится, ведь буквально через неделю ей сообщили, что в связи с какими-то там нюансами, Озаки решается опекунства. Коё долго не могла понять почему. Долго плакала и корила себя. Коё видела, как рушится вся ее жизнь, когда Ясухиро рассказывает, что «рыжая сука» кинулась на него с ножом. *** Чуя смотрит на огромное серое кирпичное здание с многочисленными окнами. Чуя понимает, что пути назад уже нет, когда входит вслед за огромной во всех смыслах, женщиной за калитку. Когда видит словно мертвый сад. Осень здесь не кажется такой красивой. Приют для трудных подростков-девочек, что ни, но есть настоящая тюрьма Накахара кривится, когда ей суют аккуратно сложенное чёрное платье со словами, что эта здесь типа школьной формы. Накахара смотрит на себя в отражении размытого и грязного стекла зеркала и понимает, что вещь ей большая минимум на один размер. Приют большой. С несколькими спальнями и классами прямо внутри. И от того создаётся ещё более сильная иллюзия простой колонии. Стены здесь с выцветшей краской грязно жёлтого цвета. Если это вообще можно назвать жёлтым. Имеется всего два этажа и чердак, на коий путь вроде и закрыт, но вроде и нет. Замок давно сломан и все внутри верно уже давно всеми обследовано. Чуе «любезно» предлагают экскурсию, но она так же «любезно» отказывается. Девушке просто банально не интересно, вот и все. Что успела, точнее что смогла обследовать — обследовала, а дальше как пойдет. В коридорах было совершенно пусто. Ни души. И в спальне, в кою ее направили тоже. Она предположила, что все на улице и на том остановилась. А насчёт спальни… Она сразу вызвала закатывающеся глаза и нервный смешок. Кровати были деревянные, но уже покалеченные жизнью и краска так же стёрлась. Постельное белье совершенно белое, что даже приятно удивило. Одно большое окно, прикрытое какой-то тряпкой, видимо шторкой и блекло-зеленые стены. Но могло быть и хуже. Рюкзак у Накахры содержал немного. Самое необходимое, так сказать. Одежда, несколько книжек и пару вложенных фотографий. Чуя на миг зависает, вот так с одной из книг в руке и о чем-то сильно задумавшись. Наверное просто все ещё не верит. Но сразу вздрагивает, когда в другом конце комнаты, что-то с громким «ай!» Падает. Сразу подрывается туда и уже скорее с непонятным выражением лица смотрит на девушку примерно ее возраста, с огромным количеством бинтов и длинными каштановыми волосами. Рядом валяется оборванная веревка, железный крюк и небольшой белый кусок потолка. Такие же белые крошки у незнакомки на волосах. Она потирает ушибленное место и причитает о неудачном потолке. Чуя удивляется, что не заметила ее раньше. Девушка наконец открывает глаза и замечает присутствие Накахары. — Привет, — она как-то слишком дружелюбно машет рукой и улыбается, видимо даже не думая вставать, — я слышала о новенькой. Ты ведь она и есть, да? Мне по душе рыжие. До Чуи упорно не хочет доходить смысл последней сказанной фразы и она лишь молча подаёт руку. Суицидальная особа ее принимает все с той же довольно дружелюбной полуулыбкой. — Я Дазай, — девушка заправляет прядь волос за ухо и пронзительно смотрит коньячными глазами прямо в душу. Накахара помнит, что не хотела, хотя бы пока знакомиться с кем либо. Но брюнетка кажется настырной и надоедливой. — Я Чуя, — бубнит Накахара и пожимает протянутую руку. — Ух ты! Тебя зовут почти так же как звали мою собаку. Чу-уя — ухмыляясь тянет Дазай и ничуть не заботиться о странности сказанной фразы. Чуя молчит и хмурится. Вот это и можно считать одной из главных причин почему знакомится ни с кем не стоило. Придурковатые воспитанницы. — Что ты пыталась сделать? — Накахара вновь оглядывает верёвку и железный крюк. — А то не ясно. Естественно совершить самоубийство! — и та же придурковатая ухмылка, — только вот не выходит никак. Осаму поправляет оборки платья и стряхивает крошки с волос. — Зачем…? Неужели здесь все настолько плохо? — брови до сих пор сведены к переносице, но голубые глаза теперь недоверчиво сверкают. — Да ты не волнуйся особо, — Дазай легкомысленно махнула рукой, — место не из лучших, но и ужасным не назовешь. А суицид просто мое предназначение. Вот так нужно просто. Чуя вновь кривится и выдавая лишь сухое «ясно». А в душе надеется, что больше не будет не то, что разговаривать, а вообще встречаться со сполоумевшей самоубийцей. *** Мечтать не вредно. И помимо того, что по «счастливой» случайности жили они в одной спальне, пусть и в разных углах, Осаму от чего всегда появлялась неожиданно. Кажется даже для себя самой. В один такой раз она по просту свалилась с дерева со злосчастной прорвавшейся веревкой, но все ещё с балтавшейся на шее, прямо на читавшую Чую и лишь неловко извинилась. После чего правда завела очередной не отличавшийся особым смыслом разговор, даже не удосужившись встать с колен до сих пор охреневшей Накахары. — Эй, Чуя, — на этот раз Дазай просто подсела к ней, слава богу, что хотя бы не свалилась, — вот ты все сидишь и сидишь и сидишь одна, а это ни к чему хорошему не приведет. Накахара бросила на нее недопонимающий взгляд, опуская книгу. — Ты что опять получила сигареты Мори-сана? Или чего похуже? — Чуя за все это время естественно была наслышана о таком «обмене». Мори-сан был одним из воспитателей и по собственным каким-то там принципам, в свою смену всегда таскал с собой двенадцатилетнюю Элис. Свою дочь, что за конфеты стащенные из буфета столовой или сладкие булочки с сахаром, что давали воспитанницам на десерт, с удовольствием отдавала сигареты своего «папочки», если не хуже. Иногда и спрятанный алкоголь, что Элис о чего-то всегда находила. Накахара сразу окрестила ее будущей безнесвумен. — Да нет! Ничего я не принимала и не пила. Просто вот ты не знаешь, а я тебе расскажу. Тут если с особыми людьми общий язык не найдешь, а того хуже чем-то им не понравишься, пиши пропало. Тебе спокойно не жить, — хмыкает Осаму и беспардонно кладет голову на плечо Накахары. — Ты… Что про некоторых девочек, что ли…? — Чую на самом деле пробирает на смех. Вот ведь, просто одноклассницы, а брюнетка из этого всего целую мафию выстраивает. Нет, Чуя слышала про жестокость приютских детей, но столь драматизировать. — Именно! Но тебе повезло, — Дазай прикрывает глаза и улыбается, складывая руки не груди, — у тебя есть я! — А ты тут важная шишка… — Накахара уже на самом деле еле сдерживает поток хохота, потому это даже не звучит как вопрос. — А то. Тебе повезло стать моей самой элитной собачонкой, — на удивление лениво протягивает Осаму и Чуе тут же хочется задать вопрос, пропитанный явным возмущением, но буквально через несколько минут она слышит громкое сопение. От Дазай все же пахнет дешёвым коньяком. Пила все-таки, обманщица. *** — Я Наоми, — черноволосая девушка мягко улыбается. Накахара оглядывает ее снизу вверх и хмыкает. У Наоми приятная наружность, да и она сама словно олицетворение чего-то нежного. Лёгкого. Чуя долго не может понять, за что Танидзаки здесь вообще оказалась. — Чуя. Чуя Накахара, — и пытается более менее приветливо улыбнуться. — А мне ты в нашу первую встречу не сказала свою фамилию, — хныкает Осаму и наигранно обижается. Наоми смеётся и в голове Чуи вновь появляются тысяча и один вопрос. — Говорят Наоми сюда ее мать отправила, — все равно шепчет Хигучи, уже другая соседка по комнате, даже когда дверь за самой Танидзаки закрывается, — за то, что ну… Она с собственным братом этим занималась. Ичиё краснеет и утыкается в подушку. Глаза Накахары можно сейчас сравнить с пятью рублями. — А брат… Он против был или там…? — неловко уточняет Чуя. Осаму сидит на своей кровати с вообще невозмутимым лицом. — Я подробностей не знаю, но вроде он был против, того что бы сестрёнку забирали… — бубнит Хигучи в подушку. — Оно и ясно, — пожимает плечами Дазай и на лице вновь появляется идиотски-нахальная ухмылка, — не верится, да что такой чистый и невинный с виду бутончик Наоми, оказывается такой грязной извращенкой? — Сволочь ты, — зло цедит Чуя. Она как принципе не сторонник разговоров о ком-либо за спиной, а подобные заявления и вовсе выводят ее из себя. — Спасибо, милая, — мурчит брюнетка, словно этого и добивалась. Чуя вновь удостоверяется в том, что ей не по душе такие как Дазай. Да и с Наоми потом стоит поговорить. *** Накахара точно знала, что приют, а особенно такого типа — это ужасно. Накахара горестно недоумевала потому что слова Осаму оказались чистой правдой. Не понравишься кому-то — нормальной жизни не жди. И не надейся. Не то, что Чую прямо откровенно гнобили или презирали. Сначала лишь ограничившись высокомерными взглядами, некоторые воспитанницы явно давали понять, что среди анархии этого приюта они занимают статус в разы выше. Чуя это понимала, но видно была слишком упряма. Да и не боялась вовсе. От чего, хорошо драться она все-таки умела. Количество берет свое — это Накахара не учла. Не так жгли ссадины, как проедала собственная гордость. Нет, избиения были отнюдь не серьезными. А в каком-то смысле даже лёгкими, но от того не неприятными не становились. Чуя просто вновь убедилась, что это место ей отнюдь не по душе. Накахара сидит на том самом «запретном» чердаке и обматывает запястье украденными из медецинского крыла, бинтами. Недовольно фыркает от неудобства и в душе проклинает все на свете. Можно было бы попросить о помощи Дазай например. Уж по ней видно, что она в этаких делах мастер, вот только гордость вновь заявляет о себе и просыпаются подозрения насчёт подколов со стороны скумбрии. Ну нет, ей и этих «коротышка» да «чибик» хватает. Чуя завязывает тугой узел и впервые радуется длинным рукавам «школьного» платья. За ними виден только небольшой краешек грязно-белого цвета. Никто и не обратит внимания. — А… Что ты там делала.? Мы тебя уже обыскались, — недоверчиво косится Наоми, встретившая Чую почти у лестницы. У лестницы на чердак. — Ничего особеного. Пошли, — кратко кивает Накахара и без лишних разговоров идёт вперёд. — Хорошо! — в полголоса кричит Танидзаки и бежит следом. Чуя вновь мысленно убеждает себя, что это место абсолютно отвратительно. *** — Чууууя! — протяжно всхлипывает Наоми на всю столовую. Накахара дежурившая и спокойно вытеравшая столы, вздрагивает. — Там… Дазай-тян… Она, — Танидзаки запинается и прерывается на очередные всхлипы, на самом деле она очень чувствительная, но Чуе все равно интересно, что же такое стрялось. А если там Дазай, но явно что-то, что пропустить нельзя, — я слышала… Она… Пытается умереть… Снова… Накахару как током прошибает. Нет, Осаму и до этого пыталась неоднократно сдохнуть, но все оканчивалось более менее безобидно. Повеситься все равно нигде не удавалось и Дазай просто падала с веревкой на шее и ворчанием. Один раз пробовала прыгать со второго этажа, но окончилось эта затея лишь банальным переломом. Чуя просто резко вспоминает, что сегодня слышала, мол, кто-то в очередной раз украл, что-то из буфета. Но ни что-то там, а целую плитку шоколада. И вспоминает, что сегодня мельком видела довольную как кот Элис, что и сжимала в руках ту самую сладость. — Чуяя, смотри. За какой-то шоколад дочь Огая дала мне целое лезвие. Представляешь. Ну конечно. Как она сразу не сообразила и не отобрала то лезвие к чертям. Она бросает тряпку прямо на середине стола, срывается с места и бежит вверх по лестнице в сторону ванной. Каблуки лакированных туфель громко цокают, а пол под ногами скрипит. Как и ожидается, дверь закрыта. — Сейчас же открой! — громко кричит Чуя и первый раз ударяет по двери кулаком, — я знаю, что ты там и что собираешься делать! В ответ протяжное молчание и бульканье воды. — Открой, сейчас же открой! — Накахара уже сама не помнит, как начинает буквально тарабанить по двери. — Ты так по мне соскучилась, рыжик? — голос по ту сторону звучит как-то неестественно и холодно, — не беспокойся. Со мной все в порядке. — Нихрена с тобой не в порядке! По крайней мере с твоей головой точно! Открой пустоголовая скумбрия! — Чуя перестала колотить бедную дверь, но теперь с силой дёргала ручку. И уже через несколько минут поняла, насколько это бессмыслено и обессилев съехала вниз, садясь на пол. — Пожалуйста, Осаму… Я все прекрасно понимаю, но прошу. Ты не должна это делать, — она громко шепчет и поочередно делает большие глотки воздуха, — это уже серьезно, понимаешь. Ты… Ты ведь поступаешь так эгоистично. За дверью кажется даже перестает капать вода. Кажется все вокруг замирает. — Прошу. Найди смысл жить, нет, просто заставь себя жить, а остальное не важно, — Чуе плевать, что сейчас с ее уст срываются такие же эгоистичные слова. Накахара вообще не мастер задушевных речей, но сейчас случай критический, — найди новый смысл жить здесь, в нас. Хотя бы ещё чуть-чуть. Рыжая замолкает и отчаянно вслушивается. Вновь слышно бульканье воды, но теперь ещё и звуки неуверенных шагов. Через несколько минут дверь все же открывается, от чего Накахара придвигается в сторону. Она смотрит на вышедшую Дазай снизу вверх и спокойно выдыхает. На одном из запястьев размотаны бинты и красуются несколько неглубоких порезов. Ещё несколько считанных секунд Осаму смотрит излишне отстранеенно, после чего усаживается рядом. — Тебя снова побили, да? — Дазай будто позабыв про только что случившуюся ситуацию, внимательно осматривает синяк на предплечье. Чуя не станет врать, пусть и правда схожа на ложь. — Я просто споткнулась, — Накахара пожимает плечами, пусть и звучит это совершенно нелепо. Дазай молчит и тихо смеется. Чуя ударяет ее по плечу и тоже тихо усмехается. Эту войну за жизнь брюнетки она выиграла, пусть это и звучит не менее нелепо. *** Ночью Накахаре часто не спится. Постель кажется излишне жёсткой, а Морфей машет ручкой. Чуе здесь не удобно, не уютно и ничего не поделаешь. Зачастую остаётся лишь пялить на небо укрытое пеленой звезд, через большое окно, на кое, вновь забыли надвинуть шторы. Потому она сразу чувствует, когда на ее и так небольшую кровать залезает еще кто-то. И кто этот «кто-то» Чуя тоже сразу догадывается. — Чего не спишь, чиби…? — Дазай слегка наклонившись шепчет, попутно обхватывая талию девушки и прижимая к себе, как мягкую игрушку. — Да вот, хотела. Пока одна пустоголовая скумбрия не решила вновь лишить меня личного пространства, — шипит Чуя и пихает ее локтем. — Какая грубая, — как-то слишком хитро, почти поет Дазай и холодными руками проникает прямо под ночную рубашку Накахары, оглаживая плоский живот. Чуя мгновенно вздрагивает, а мысли путаются. Так далеко Осаму ещё не заходила. — Ты чо творишь?! Убери руки! Дазай вновь что-то невнятно мурчит, но рук не убирает. А даже наоборот, они спускаются ниже и чужие пальцы слегка касаются ткани нижнего белья. Накахара вновь взрагивает. Девушка не заходит так далеко, как могла бы сейчас, просто продолжает аккуратно, но более настойчиво гладить сквозь ткань. Даже не проникает. Даже у нее есть рамка. Возможно. Но даже такие махинации заставляют Чую дёргается и мычать Вторая рука брюнетки ползет вверх и легонько обводит пальцем одну из грудей. — Так ты все-таки досочка. Сейчас ты это не скроешь, — Осаму той же рукой, осторожно мнет. То одну, то другою, играя с сосочком, — мне нравится. Чую хватает лишь на «заткнись». Ей стыдно. Слишком приятно. И Накахара хочет это прекратить. — Хочешь — можешь кричать. Можешь всех перебудить, давай, — словно предугадывая ее мысли шепчет брюнетка. Наглая ухмылке не сходит с лица, а руки продолжают двигаться в том же темпе. Накахара жмурится, громко выдыхает и с силой закусывает уголок одеяла. Мутными глазами обводит комнату и спящих девочек. Что они подумают, если так внезапно проснуться? Станут ли они вообще разбираться в ситуации? Был лишь малый шанс, на хороший исход. Чертова Дазай видимо просчитала все. — Видишь, — противно-сладко шепчет Осаму, — будь послушной собачкой и получай удовольствие. Накахара сильнее кусает ткань и до мелких слезинок в уголках глаз, жмуриться. Признавать не хочется именно то, что сейчас ей до жути хорошо. Она рвано вздыхает и не зная, куда себя деть поочередно пытается уцепиться за руку брюнетки. Накахара слышит почти такие же громкие вздохи, только со стороны Осаму и усмешливо задаётся вопросом, кто же на самом деле «грязная извращенка». Внутри разливается лава и когда Накахара уже почти доходит до пика, Дазай убирает руки, так и не дав почувствовать долгожданное облегчение. Чуя негодует. — Прости, рыжик, но даже в порыве страсти я не перестаю думать логически. А постельное белье, заметь, стираем не мы. Сечешь? Накахара понимает, она ведь тоже не глупая. Просто тихо ворчит на брюнетку, что вообще не стоило это все начинать. В ответ слышит лишь усмешку, а в последствии и пожелание спокойной ночи. Чуя засыпает практически сразу. Осаму следом за ней, даже не удосужившись вернуться в свою постель. *** Чуя аккуратно и тихо спускается по лестнице вниз, едва касаясь перил и выходит к двери на балкон, что и не балкон вовсе. Просто поверхность с полом из досок и окружённая такими же деревянными перилами. На часах примерно два ночи. Самый разгар рассвета. Накахара ещё сонно жмурится и ежится от холодного ветра, приоткрывая дверь. Не сдвигается с места наблюдая за Осаму, что стоит к ней спиной и смотрит куда-то вдаль. А может и на тот самый рассвет. Она не появлялась целый день. Ни на уроках, ни в столовой. Даже в спальне ни разу не была замечена. Чуя не волновалась, нет. Такое уже много раз случалось. — Ты чего опять не спишь, рыжик? — голос звучит монотонно, но не холодно. — Да вот. Не смогла и глаз сомкнуть, — слишком очевидная ложь, — вообще. И усмехается. Дазай усмехается следом. — Не уж то без меня даже уснуть не можешь, рыжик? — Осаму слышит как Чуя подходит ближе и чувствует, как на плечи ложится махровый платок. Очень хочется пошутить про «подозрительно заботливую Чую», но Дазай молчит. — И не надейся, — вновь усмехается Накахара и опирается руками о перила, — ты есть хочешь? Осаму на такой вопрос даже не удивляется, но не успевает и просто кивнуть, как Чуя протягивает ей небольшую булочку. Сейчас Дазай не сдерживается от шутки про заботливую Чую. — Заткнись и жри! — шипит Накахара и вновь переводит взгляд на столько приятный сейчас, пылающий разными оттенками красного, рассвет. — Тебя вновь не было на уроках и мистер Юичиро, сказал, что если будет замечен ещё хоть один прогул, тебе не поставят зачёт, — белоснежная ночная рубашка слегка колышится на ветру, но Чуя даже перестает дрожать. — Мне фсе лавно, — дожевывая последний кусочек булки, бубнит Дазай и проглатывает, — какая разница, если и отчитываться помимо директора не перед кем не надо. Плюс, так уже было и неоднократно. — Ну, как знаешь, — пожимает плечами Накахара, поворачивая голову в ее сторону. — Но если ты хорошо попросишь, я приду на следующие занятия, — ухмыляется Осаму. На ней до сих пор чёрное платье. — Иди нахрен, — вздыхает Чуя, не поворачивая голову, — ты же знаешь, мне насрать. — Было бы так, ты бы не упоминала об этом. Чуечка, я не спала сутки и мне остро необходим кто нибудь теплый мягкий и рыженький, — от нее несет перегаром, но говорит Осаму с такой актерской игрой, что Накахара сдается. Дазай лишь скидывает туфли даже не переодеваясь и прижимается к Чуе, благодаря небольшой кровати и собственному желанию. Чуя не сопротивляется, даже когда ее обхватывают руками, обнимая. Чуя успокаивается сразу после того, как слышит под боком сопение. На утро все удивляются почему они спят вместе. Впрочем на занятия не попадают обе. Никто их так и не будит. *** — Нет, Наоми, если он тебя по настоящему любит он дождётся! — Хигучи успокаивающе гладит Танидзаки по спине, приобнимая. — Все не так! Джуничиро-кун любит меня и вторую половинку себе заводить не будет, но мама… Она определенно успеет найти братику девушку и заставит на ней жениться! — громче взвывает Наоми и утыкается подруге в грудь. — Тогда нужно просто поскорее свалить от сюда, — ухмыляется Чуя отнюдь не внезапной идее. Наоми поднимает на нее взгляд, больше не плачет, но и особой радостью не пылает. — Но… Как? Ведь нас держат здесь до девятнадцати лет… А нам всего по шестнадцать… Я столько лет выдержать не смогу! — А кто просил ждать? Разве вы не можете рассматривать вариант побега? --- Накахара пристально смотрит на Наоми и Хигучи, ожидая хоть какой-то реакции. Она думала над этим уже очень давно и все ждала подходящего момента. — А мы сможем…? — неуверенно выдает блондинка. — Конечно! Если постараемся над планом, — Чуя поворачивает голову в сторону Дазай, что лишь безразлично пялит в окно. Она определенно все слышала, но не как не отреагировала, что было странным. Ведь обычно если не она была зачинщиком подобных идей, то хотя первая же со счастливым возгласом поддерживала. Накахара лишь безразлично пожимает плечами. — Но бежать всем вместе опасно… Ведь вы видели, столько охраны, ну настоящая тюрьма! Наоми слегка улыбается, хотя бы тому, что есть хоть какая-то надежда. — Сделаем так, в течении этих нескольких дней, мы с Осаму попытаемся сбежать…а — А мы?! — возмущённо выдает Ичиё. — Мы детально распишем план действий, и если получится просто следуйте ему, а если нет… Мы сами его сожжем, — провозглашает Чуя, — да, нас будут искать, но думаю уже вскоре забросят это дело, а мы как нибудь да переконтуемся. Танидзаки знает, что если и сбежит, то в родительский дом не вернётся уж точно. А братик будет не против с ней куда-нибудь так же сбежать. Это Наоми знает наверняка. Хигучи солнечно улыбается. Повидать Акутагаву-семпая было бы неплохо. — Это ужасная идея, Чуя. Ты зря даёшь им бесмысленные надежды, — холодно, не отрывая взгляда от окна говорит Дазай, когда они остаются в комнате одни. — О чем ты…? Не веришь, что мы сможем или что? А может тебе просто здесь так нравится?! — Накахара сама не понимая почему, переходит на крик. Ее легко вывести из себя, а особенно вселяя неуверенность. — А может быть, — поворачиваясь шипит брюнетка, тем не менее оставаясь все с тем же взглядом, — чего тебе не хватает здесь? Уж я точно ни чем не обделена. У меня есть авторитет и некие цели. Хочешь бежать — беги. Чуя пару минут ошарашенно смотрит в коньячного цвета глаза и ни как не может понять. Это не та Дазай, к коей она успела так привыкнуть. Совсем не та. — Какие ещё цели?! Разбиться, повеситься или ещё раз обменять конфеты на лезвие! Такие у тебя цели?! — Это совсем не важно, если сбежав мы не получим абсолютно нечего! — Дазай тереть тоже кричит, она делает несколько больших шагов и хмурится. — Ты, бессердечная сволочь! Не уж то тебе даже не хочется вновь увидеть свою семью?! — Накахара прекрасно знает, что больше половины воспитанниц попали сюда отнюдь против воли родителей. Кого-то постигла подобная судьба, как и у Чуи. Да, Наоми редкое исключение здесь. Очень редкое. Но она упускает вариант гибели родных и за то платится гробовым молчанием, что длится несколько минут. — К кому мне возвращаться? — уже тихо, но не менее зло цедит Осаму и сжимает ткань платья. Бессердечная сволочь в этой ситуации определенно Чуя, и это знают они обе. — Прости, я не подумала как-то, — неловко шепчет Накахара и делает небольшой шаг в ее сторону. — Теперь ты видишь, мне нет смысла покидать это место, — фыркает Дазай, — по крайней мере так рано. — Нет, если у тебя больше нет семьи, не значит, что тебе больше нет места в этом мире, кроме вечного ада в гребанном псевдо-приюте, — громко говорит Накахара и замечает, как брови собеседницы сводятся к переносице. — Нет, — опровергает она все сказанное Чуей одним коротким словом, — совсем нет. Мое место здесь. Здесь где я имею хоть что-то, чем я могу дорожить. Будет жаль терять такую милую собачку, но поверь. Таких как мы, неудачниц, попавших сюда много и среди этой массы и тебе замена найдется. Чуя окончательно взрывается. Голубые глаза пылают искренней яростью. — Да что ты такое несёшь?! Я тебя черт возьми, совсем не узнаю. Без тебя и мне бежать нет ни малейшего смысла! — и тут же замолкает. Осаму удивляется и даже этого не скрывает. — И… Ты сама говорила, что я вселила в них бессмысленные надежды. Но столь ли они бессмылены? Дазай вздыхает и на секунду прикрывает глаза, после чего заливается громким, пронзительным смехом. — Как же ты меня иногда бесишь, рыжая сука. Я согласна. Чуя путается между радостью и очередными ругательствами. *** На составление плана уходит несколько дней, куча порванных листов и испорченных нервов. Такая же куча сомнений и волнения, со стороны Наоми. Это ведь из-за нее, верно? Решились на это, из-за ее нытья, ведь так? Вовсе нет. Танидзаки может думать что хочет, но Чуя лишь пользовалась моментом. Чуя слишком возненавидела это место, что бы оставаться здесь, хотя бы ещё на год. Чуя выбрала удобный момент, что бы изложить свои мысли. А они с Осаму, уже позже выбрали идеальный день для побега. Идеальную ночь. Но охранники излишне бдительны. Лес густой и темный, но они отчётливо видят свет нескольких фонариков и отчётливо слышат грубые голоса. Они разъединяют руки и разделяются, буквально на несколько метров, позволяя видеть мелькающие силуэты друг друга, что бы запутать след. Мчатся без передышки и остановок, даже когда сердце начинает колоть. Хрустят ветками под ногами и царапают руки о колючки кустов, лихарадочно ищя выход. Но перед глазами уже плывут темные круги. Их все равно нагоняют. Хватают и обездвиживают, заламывая руки за спиной. Чуе сворачивают правую руку, когда она пытается поранить кого-то из схвативших ее охранников, лезвием, что она забрала у Дазай, и кажется даже успевает ранить. Ее крик смешивающийся со слезами верно слышит вся округа. — Мне больно! Их возвращают в приют, когда только наступает рассвет. Среди всех воспитаниц с самого рассвета ходят бурные разговоры о тех, кто пытался сбежать. Когда рассвет сменяется голубоватым небом, надежда, вместе с огоньками в глазах, угасает у обоих. — Чуя-семпай… Дазай-сан… — Наоми закрывает рот руками и начинает плакать. Она смотрит на порвавшиеся и испачканные в листве платья. На синяки на бледных запястьях. На вывихнутую руку и безжизненные взгляды, — это моя вина! *** Проходит непозволительно много времени, но их состояние не приходит в норму. Проходит непозволительно много времени, ведь рука Чуи успевает зажить. Проходит непозволительно много времени, где-то несколько месяцев. Они молчат. Изредка перекидываются фразами, вяло ходят, а глаза становятся словно кукольные. Стеклянные. И это пугает Наоми с Хигучи больше всего. Но всем остальным плевать. И воспитанницам и даже преподавателям. Все доходит до того, что Дазай за все это время пытается совершить самоубийство от силы раза два. Но этого хватает, ведь теперь попытки слишком серьезные. Наоми утирает слезы и твердо произносит, что они с Ичиё должны что нибудь сделать. Они должны сбежать. Все четвером, но теперь по другому плану. Осаму с Накахарой слишком долго их тащили. Пора поменятся ролями. Дазай с Чуей как-то об этом узнают. — А если не выйдет мы самолично сожжём его! Они не сжигают листок с провалившимся планом, просто однажды Ичиё с Наоми замечают там свежее, корявое с вытекшими чернилами «смиритесь» Хигучи точно знает, что никогда не допустит этого. Наоми точно знает, что сумеет убедить в этом и их.