Тото, у меня такое ощущение, что мы больше не в Канзасе

      Сакуре двадцать три. У нее белый халат, который великоват ей в плечах, бейджик на груди с коротким «Харуно» и убранные в низкий хвостик розовые, почти перламутровые на ярком солнечном свете, волосы.       Когда дверь в ее кабинет раскрывается и на пороге замирает Какаши Хатаке, крепко держа под боком окровавленное тело кого-то отдаленно знакомого, девушка устало фыркает, но стремительно отпихивает надоедливые бумажки и идет спасать.       И не удивляется, когда посреди кровавых разводов, ошметков грязи и дорожной пыли, различает знакомые черты лица Мадары Учиха. Вздыхает. Указывает на кушетку и ждет, пока для бессознательного тела ее потенциального пациента найдут удобную точку опоры.       — Что на этот раз? — интересуется, отбрасывая упавшие на лицо шиноби угольно-черные волосы.       Какаши не успевает ответить, Мадара неожиданно распахивает глаза и хрипло выдает:       — Взрывная печать. Недоглядели.       И смотрит в глаза так честно, так открыто, что сразу становится понятно — врет. Нагло, безбожно, гнусно. Харуно терпит молча, активирует чакру, лечит. Мадара же больше ничего не говорит, лишь смотрит пристально, самодовольно.       Через две недели Мадару никто не приносит. Он приходит сам, на своих двух. И Сакура сначала хочет сказать, что у нее вообще-то перерыв, что есть дежурный врач, но видя его окровавленную руку, замолкает и жестом указывает на кушетку. Оставляет недопитый чай, успокаивает дыхание.       — Что случилось? — мимоходом. Ей, правда, почти не интересно. — Снова недоглядели?       Мужчина фыркает слишком человечно для того, чья фамилия Учиха, шипит, когда она задевает порез и доверительно заверяет:       — Упал.       — Ну, да, — как-то скомкано и неуверенно отвечает ему девушка, на мгновение замирая и пытаясь переваривать полученную информацию.       Упал.       Мадара Учиха упал.       После ухода представителя отчаянных красноглазых сверяется с календарем, звонит Ино и спрашивает что-то о лунных фазах, природных метаморфозах. Сбрасывает, когда та почти орет в трубку надоедливое «опять Мадара?» и понимает, что, нет, с миром все в порядке.       А вот в чае явно было что-то запрещенное.       В третий раз он едва дышит. Она слушает его сердцебиение и подгоняет больничный персонал, чтобы те готовили операционную быстрее. Кричит, срывает горло. Недамемусдохнуть. Она медик Конохи. На ее руках умирали разве что на войне, в полевых условиях. Когда враг силен, непредсказуем, жесток. Здесь же выживает всякий. Потому что она — ученица Цунаде.       Она не допускает промашек.       Операция проходит успешно. Живой. Дышит.       Мадара приходит в себя через три дня. Смотрит на нее как-то странно и молчит. Сакура, впрочем, не обращает внимания. Дает наставления, приставляет медсестру и спокойно уходит, зная, что теперь мужчина в надежных руках.       Да и Суюки он уже давно нравится. Комбо, думает девушка, оставляя этих двоих наедине. Насвистывает веселый мотив, прячет руки в больших карманах, и со спокойной душой идет пить кофе.       Сакура почти не волнуется. Нет, серьезно. Ей плевать. Плевать, что Мадара не появляется на пороге ее кабинета чуть больше двух месяцев. Радоваться надо — мужчина, скорее всего, всерьез стал заботиться о своем здоровье, поумнел и перестал подставляться.       Да, конечно.       Ей плевать.       И она не радуется. Не-а. И совсем не улыбается, когда замечает его черноволосую макушку в проеме двери.       — Ребро, — хмуро оповещает ее Учиха, присаживаясь на кушетку сразу, ничего не говоря и не ожидая от нее. — Сломал ребро.       Ну, вот, мысленно вздыхает, прислушиваясь к биению собственного кровеносного органа. Быстро. Ненормально. Превышает норму. Нет, не отлегло — ей кажется. Нет, не нравится — чудится.       Выверенные движения, все как обычно: на автомате, заученно. Она лечит. Он смотрит. И смотрит обычно, как и всегда, а если и по-другому, то ей просто кажется. Кивает своим мыслям — логичным, разумным — и советует Мадаре отлежаться пару дней, чтобы зажило точно, наверняка.       Но он возвращается на следующий же день, без стука врывается в кабинет, чем вызывает у нее необъяснимый приступ паники. Девушка падает со стула, ойкает и громко выругивается. Она ожидала его через неделю, да. Через дня четыре — хотя бы! Но не сегодня.       — Живая? — Мадара склоняется над ней, подает руку.       Сакура ухватывается и позволяет вытянуть свое неуклюжее временами тело из-под стола.       — Благодарю, — смущенно опускает глаза, возвращая себе ладонь и быстро смахивая с халата пыль. Прокашливается и вскидывает голову. Мадара близко. Непозволительно — в макушку дышит, изучает и разглядывает. — Что привело вас сегодня? Я же говорила, что надо отлежаться и не делать резких движений.       — Болит, — жалуется и делает пару шагов назад. — Оно болит.       — Потому что вы меня не послушали, — бормочет девушка, возвращая себе презентабельный вид элитного медика своей деревни. В самом деле, как девчонка себя ведет рядом с ним, а ведь он — всего лишь пациент. Как и многие. — Садитесь. Сейчас просканирую и посмотрим, что не так с вашим ребром.       Спустя пару минут с момента осмотра хмурится и недовольно покусывает губу. Мадара снова ей врет. И, кажется, понимает — по взгляду видно — что во второй раз такое не прокатит. Не с ней уж точно. На такое даже Суюки не поведется.       — С вашим ребром все в порядке. Оно не может болеть, Мадара-сама, потому что здорово.       Мужчина складывает руки на оголенной груди и Сакура нервно сглатывает, видя, как под кожей перекатываются ленты мышечных сплетений. Красиво, завораживает. Подавив порыв смотреть и дальше, отмахивается и ждет ответа. Но мужчина молчит. И смотрит. Смотрит.       Смотрит.       — Если это все, то вы можете идти. У меня еще много работы, Мадара-сама.       И он правда уходит, не говоря ни слова.       Чтобы вернуться через три дня с взбудораженным взглядом и бушующими в нем ураганами и бурями.       — Серьезно? — у самой себя интересуется Сакура, разглядывая довольного, точно объевшегося сметаной кота, Мадару.       Тот улыбается победно, будто не лечиться пришел, а завоевывать новые земли.       — Вот, — тянет руку вперед. — Обжегся.       Сакура считает до трех и устало вскидывает брови, осматривая рану. И едва не смеется, когда отмечает ее слишком уж ровную форму. Прямоугольник. Что-то точно определенно похожее и близкое. Закусывает губу. В грудине все трясется и задыхается — беззвучный смех дело такое, да.       — Знаете, всегда сравнивала Учих с волками. Но, кажется, среди них все же затесалась одна хитрющая лиса, — крайне ехидно, нагло. Со стороны вечно серьезного — надо сказать Ино, чтобы завязывала называть Учих камнями в ее присутствии — Мадары слышится понимающий смешок. — Черные лисы… кто бы мог подумать.       Мадара только смеется веселее, и слишком уж неожиданно треплет ее здоровой рукой по макушке. Сакура краснеет, громко возмущается и пищит что-то нечленораздельное о роспуске конечностей, и о своем грозном ударе. И что-то о том, что когда-нибудь он допляшется и она срастит ему что-нибудь не то, что-нибудь не туда.       В этот раз они не молчат. Пока Харуно лечит, Мадара что-то спрашивает, интересуется и продолжает улыбаться. И в грудине совсем от этого не тепло. И щеки не пылают. И голова не кружится от бархатистых раскатов смеха.       Хлопок двери ощутимо бьет по слуху. Сакур устало трет переносицу и на автомате надевает перчатки. Пришел ее постоянный пациент. Она даже не знает, что на этот раз: кости, открытые раны, кровоизлияния. Лишь понимает, что лечить его будет в любом случае. Потому что если Мадара Учиха ранен, то он идет только к ней.       С одной стороны — все отлично, правда. Мадара интересный мужчина, образованный, веселый. С другой — от него ее нервы не в порядке. Совсем.       Раз, два, три, успокойся, мысленно считает Харуно, поднимаясь на месте.       Ладно. Хорошо. Спустя год таких вот неожиданных — со временем, правда, уже не таких непредсказуемых — появлений, она почти привыкла. Почти. Почти — не считается.       Поднимает наконец глаза и замирает.       — Что случилось, Мадара-сама? — подозрительно уточняет, пристально оглядывая мужчину с ног до головы.       И не понимает, что не так. Вроде, те же темные учиховские патлы, спускающиеся ниже талии, мутные глаза с отблесками ядовитого мрака в них, та же форменная одежда шиноби, протектор… Неловко мнется, когда все-таки понимает, что Мадара — цел и невредим.       — Во сколько ты заканчиваешь? — опирается на дверной косяк Учиха, складывая руки на мощной груди.       Девушка шумно сглатывает.       — В семь, а… что? — непонимающе распахивает глаза.       — Сейчас половина пятого, — мужчина сверяется с наручными часами. — Я буду ждать тебя на входе.       — Это еще зачем? — недоверчиво вопрошает Сакура, мигом насупившись. — Если вас что-то тревожит, мы можем решить этот вопрос сейчас, так что я не вижу смысла ждать окончания моего рабочего дн…       — Я буду ждать тебя на входе, — чеканит Мадара и, развернувшись, уходит, тихо притворив за собой дверь.       А потом Харуно откинет все свои предрассудки, и они будут гулять до самой поздней ночи и болтать обо всем на свете. Сакура поймет, что с Мадарой, в общем-то, легко и просто. Мадара окончательно решит для себя, что Сакура — та, в ком он отчаянно нуждался большую часть своей жизни.       Сакура в итоге смирится с таким раскладом дел, скажет смущенное «да», когда он задаст ей волнительный вопрос на семнадцатом свидании, и переедет к нему жить, спустя пять месяцев отношений.       И в независимости от обстоятельств — она будет его спасать.