Грехопадение

Зима — это конечно весело, но не тогда, когда остальные студенты разъезжаются по домам, и ты единственный, кто остался в церкви, потому что отец твой — священник. Безусловно, Юнги и отца любил, и свое место жительства — церковь, потому что всю жизнь там и провел. Отец иногда брал его с собой на служение, пока Мин был маленьким. Однажды даже взял с собой на обряд изгнания демона у одного из деревенских жителей. Самого демона мальчишка не видел, как и остальные в принципе. Просто дух нечистый водился, да и все тут, не более, не менее. Казалось бы, это рождество ничем не отличалась от прошлых. Все та же пустая церковь, все те же долгие вечерние молитвы, за здравие горожан и благодарность за рождение Господа, все тот же святой отец, мать и кошка, которую Юнги с остальными студентами-монахами подобрали на улице. Так она и прижилась. Пока родители находились на втором этаже, в правом крыле здания церкви, что являлось общежитием для юных монахов и по совместительству домом семьи Священника Мина старшего, Юнги находился в главном зале, где всегда происходило чтение молитв и служение. Такова была судьба Мина: родители на протяжении вот уже девятнадцати лет талдычили ему о том, что тот должен стать священником, как и его отец, дед и даже прапрадед. Юнги не решился идти им наперекор. Хоть он и ну никак не являлся атеистом, в бога и всю чертовщину, в рай и ад, в судный день в конце концов, раньше верил юный монах с трудом. Но даже несмотря на это, каждый день и вечер молился, как велел ему их наставник, по совместительству его отец. В обязанности Мина входили уборка участка и периодические ночные службы. Сегодня как раз была его очередь. Не то, чтобы очередь его выпала так, что он должен был проводить службу именно в Рождество, нет, просто остальные ученики, в том числе и тот, очередь на которого выпала на самом деле — уехали, а Мин остался один среди служивых. Так было всегда, и Юнги не мог этого изменить. Не сказать, что ему это не нравилось. Ему вообще было все равно, за него и так уже все решили. И раз уж так вышло, то придется лишь смириться со своим долгом и отдать его. Молитвы были долгими, чаще скучными и монотонными. Юнги уже даже понадеялся на божью помощь, чтоб хоть что-то, да произошло: пожар, потоп, похороны — неважно, главное избежать бы всей этой однозвучной нудятины.

«Ave, Maria, gratia plena; Dominus tecum: benedicta tu In mulieribus, etbenedictus fructus ventris tui Iesus. Sancia Maria, Mater Dei…»

Не успев даже закончить прочтение очередной молитвы, как тяжелая дубовая дверь церкви раскрылась, и по спине парня пробежали мурашки от холода. Тихие шаги, раздававшиеся за спиной, заставили Юнги зажмурить глаза, продолжая прочтение заученной молитвы. Это не отец. Слишком уж легкие шаги для святого отца. Тем более он никуда из церкви и не выходил. Предположение о том, что это может быть мать, тоже было мгновенно им же отвергнуто. Она тоже никуда не выходила, да и в принципе она церковь почти не покидает.

»…ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae. Amen.»

Закончив прочтение, Мин открыл глаза, медленно повернулся, увидев перед собой маленькую старую женщину, с испуганными глазами. Перекрестившись и поклонившись, женщина обратилась к парню: — Будь добр, подскажи где святой отец, — прошептала она. — Отец сейчас занят, у вас что-то случилось? — У соседа моего покойного, — перекрестилась она, — сын ведет себя странно. Точно демон вселился. — Хорошо, давайте я займусь этим. Мне только нужно взять все предметы, — сказал Мин, развернулся в сторону алтаря и ушел за необходимыми вещами. Дойдя до своей комнаты, Мин взял первый попавшийся деревянный крест со стола, взял с собой небольшой бутылек с водой и оделся.

FLASHBACK

Юнги довольно много знал о демонах. Несмотря на то, что на основных предметах их этому не учили, Мин откопал книги в церковной библиотеке, вычитав там информацию не только об основных демонах, грешниках и блуждающих душах, но еще и об инкубах с суккубами. О последних Мин знал действительно много… С того самого последнего похода Юнги с отцом на обряд изгнания, мальчик, даже будучи еще маленьким, начал видеть в церкви силуэт какого-то человека, что не видел раньше. Сначала ему казалось, что это была заблудшая душа кого-то из покойников. Хотя в это верилось с большим трудом. Ну никак маленький наивный мозг мальчишки не мог принять сверхъестественных вещей. А когда этот силуэт еще и мимо его собственной комнаты начал метаться, парню уже стало интересно кто же это. Так он и встретил Хосока впервые. Хосок — тот самый инкуб, которого когда-то пытался изгнать святой отец. Демон оставил тело и просто исчез, оставаясь для остальных людей все таким же невидимым. Сам же он мог видеть их. Среди толпы он и заметил маленького мальчика — сына священника. Сначала все казалось обычной игрой. Хосоку стало интересно, кто же этот маленький восьмилетний монах. Так следил и приглядывал он за мальчиком на протяжении восьми лет, пока тому шестнадцать не исполнилось. До этого Чон позволял Юнги себя увидеть лишь во снах. Во снах он представал перед маленьким служивым как необычный мальчишка, отличающийся от остальных своими острыми клыками и карамельной кожей, что было неестественно для их расы. Сколько на самом деле лет было Хосоку — неизвестно, но ясно было одно, выглядел он еще достаточно молодо. Постарше Юнги, лет может на 10, не более. В день, когда Юнги исполнилось семнадцать, Мин наконец смог узнать мелькающий мимо его комнаты силуэт. Тень, отбрасываемая незнакомцем, вмиг оказалась тенью давно знакомого парня, непрерывно сопровождавшего почти каждый его сон. — Хосок, это же ты был все это время, не так ли? — обратился парень в пустоту, однажды. В ответ последовала гробовая тишина, казалось, время остановилось. Ни шороха, ни ветра за окном, ни тиканья огромных напольных часов. — Покажись, Чон Хосок! — прокричал Юнги в темной комнате, в тот же момент перед ним предстал демон — Неужто ты все это время знал мою истинную личность? — оголились клыки инкуба — А ты сомневался во мне? — Ни разу. Каждый раз, когда Хосок появлялся в комнате Юнги ночью, Мин просил его уйти, на самом деле, не хотя этого всей своей светлой душой, даже несмотря на то, что это разрушает все законы божьей католической церкви. Со временем молодой монах привык к обществу демона, заведомо зная, что тот наблюдает за ним почти всегда, знает почти каждое действие и выучил ход мыслей парня. Юнги знал и истинную личность Чона — инкуб, но даже это не пугало его, окончательно привыкнув.

END FLASHBACK

Следуя за невысокой женщиной, Юнги оглядывался по сторонам, цепляя взглядом нетронутые сугробы снега. В этих сугробах они играли с остальными маленькими монахами, когда те возвращались в церковь. Время идет, привычки меняются, отныне сугробы остаются нетронутыми. Женщина, идущая впереди, нервно дыша, рассказывала о том, сколько шуму наделалось и как страшно живется вообще. Дойдя до дома покойного мужчины, Юнги заприметил толпу, любопытную, и в то же время боявшуюся зайти. Расступившись, деревенские дали Мину пройти к двери. Для показательности, дойдя до двери, молодой монах перекрестился и зашел внутрь, запираясь на щеколду и подпирая дверь тяжелым дубовым стулом, чтобы никто из особо любопытных их не потревожил. Дом сам по себе был огромен, не то, чтобы даже дом, — поместье. В таком Мин жить мечтал всегда, вот только огромная скучная католическая церковь стала подобна его клетке, в которой он провел всю жизнь, лишь изредка выходя за пределы ее территории. Пройдя в огромную столовую, где посередине стоял огромный деревянный стол, Юнги оглянулся по сторонам, примечая для себя следы немного подсохшей крови на холодном каменном полу, как раз под тем самым столом. На полу лежали ошмётки льняной скатерти, разбитая ваза, засохшие точно не вчера цветы, что тоже были в крови. На деревянном столе были видны следы от… ногтей? Юн точно не был уверен, что же это такое, но догадывался, что следы эти нынешнего хозяина манора. Поднявшись по лестнице, находившейся в конце зала, Юнги обошел все остальные комнаты поместья, в нещадных попытках найти молодого владельца. Бесполезно. Молодого богача нигде нет, на полу в главной комнате почти свежая кровь, в одной из комнат на стенах все было снесено, но ни следа, ни шороха. Услышав внизу какое-то сбитое дыхание и тихие усмешки, служивый побежал в приемный зал, где еще пару лет назад собирались хозяева поместья с иностранными гостями. Какой-то человек на бок перевернул собственными руками огромный стол и пнул его со всей мощи в стену. Шаги молодого монаха заставили неизвестного остановиться, обернуться в его сторону и замереть. Это как раз и оказался молодой владелец: в царапинах на теле, порезом на щеке, разодранным верхом и все той же дурацкой ухмылкой. Имя его — Адам, и Юнги знает его уже давно. Этот несносный молодой человек всегда пытался как-нибудь задеть мальчика за больное или затмить своими «преимуществами», которые представляли из себя лишь сотню мешков золотых, не более. Потом он уже смирился, когда оба подросли. Но в глазах его уже не было той задорности. Только улыбка, боль и дикая ненависть в глазах, не столько к самому служивому, сколько ко всему происходящему. Все лицо было красным, от слез что ли. Тут и лекарь уже не поможет, даже если демона изгнать. Этим, кстати, Мин решил заняться. Непрерывный зрительный контакт, затянувшийся порядком секунд на двадцать, прервал именно Юнги, оглядев ошметки одежды на парне. Все в этом парне было таким же, каким было в детстве. Только странное поведение и взгляд выдали в нем другую личность. — Покинь его тело, Чон Хосок! — вскрикнул монах, прижав к себе поплотнее Библию. Адам после его слов сначала осел на колени, испачканные в собственной же крови, а потом и вовсе упал, глухо ударившись головой о каменный пол. Глаза его побелели, подавая признаки мертвечины, а также того, что парень мертв как минимум несколько дней. — А теперь, покажись, — негромко сказал молодой монах. Сразу же за спиной его послышались шаги, на которые Юнги обернулся и увидел то самое знакомое лицо. — Как ты понял, что это опять был я? — улыбнулся Чон — Есть несколько причин. — Каких же? — Во-первых, тебя выдал твой взгляд, — промолвил Мин. — Какой он? Бесстыжий, хитрый, мутный или может… — Влюбленный, — перебил его Юнги. Демон улыбнулся, но молодой монах оставался невозмутим. И действительно, Хосок сделал все, чтоб его не раскрыли, но только он мог узнать этот взгляд. Никому более в этой деревне этот взгляд не принадлежал, и ни к кому, кроме как к Мин Юнги, этот взгляд не был адресован. После сказанных слов, Чон притянул Юнги за руку и сжал в своих руках так, чтобы это не было больно, и чтобы даже при этом юноша не смог выбраться из цепкой хватки этого несносного инкуба. Взглянув в глаза демона, все такие же очарованные его же красотой, бесстыжие и пылкие запретной любовью, Мин перестал пытаться вырваться. А вообще, все попытки вырваться были лишь для приличия. — Так что же еще меня выдало? — спросил инкуб, приложив свой нос ко лбу Юнги. — То, что ты слишком предсказуем? — Думаю, тут все-таки другое. Скорее это ты знаешь меня слишком хорошо, — поцеловал Чон переносицу монаха, — Твой отец бы ни за что не понял, что это вновь был я. — Возможно, ты прав, — улыбнулся Мин, подняв взгляд, направленный ранее на шёлковую черную рубашку на груди демона. Мин положил руку Хосоку на щеку, стирая большим пальцем каплю чужой крови. Бог знает, что творилось в головах этих «грешных», но по-другому нельзя было. Только наедине они могли взаимодействовать. В последнее время Хосок часто вселялся в деревенских, выедая их души и делая своими приспешниками, только для того, чтобы увидеть девятнадцатилетнего монаха с небольшой Библией и крестом в обнимку. Юнги мечтал любить Чона так, чтобы знали об это все. Жаждал этого безумно, но нельзя, нельзя, нельзя… Любил Мин, когда к нему в очередной раз прибегают деревенские с криками о том, что демон пришел. Любил делать вид, что ему неприятны касания самого дьявола, но каждый раз понимал, что только этот дьявол даст ему то, чего монаху нельзя было делать в принципе. Родители рассчитали его жизнь за него, а его мнение казалось им неважным, так как они считали, что поступают так по воле божьей. Но судьба, а может и сам Боже, распорядились так, что они встретились. Не будь воля Божья, они бы больше никогда в жизни не встретились. И так думал не только Юнги. Прижав Мина к себе настолько, насколько это было дозволено физически, Хосок немного наклонился к младшему, соприкасаясь носами. Юнги продолжал гладить щеку демона, смотря исключительно в его глаза. Когда инкуб подцепил юношу за подбородок, Юнги понял все сам. Он поцеловал Хосока с исключительной нежностью и робостью, боясь, что кто-то войдет. Демон перенял инициативу на себя, вторгаясь языком меж губ Мина и проходясь по нёбу. Сжимая талию младшего, Чон приподнял его так, что парень доставал до пола лишь концами носков своей обуви. — Хосок, прошу, будь осторожнее, — прошептал Мин в губы инкубу. — Мне не хватает тебя, понимаешь? — отстранился Чон — А что, если однажды приду не я? Что будет, если они что-то сделают с тобой? — спросил Мин, убирая прядь волос Чону за ухо. — Я буду бороться, что бы ни случилось. Мы что-нибудь придумаем, чтобы сделать тебя свободным, хорошо? — Да… — монах поцеловал демона в губы, положив руки тому на плечи. Послышался стук в дверь, — Хосок, тебе пора, они не должны тебя увидеть, — Чон поставил юношу на землю, но не убрал руки с его талии. — Я люблю тебя, демон, — прошептал Юнги Чону. Хосок улыбнулся и в мгновенье испарился. Открыв тяжелую деревянную дверь, некогда подпертую стулом, Мин вышел на улицу, приветствуя горожан с абсолютно серьезным лицом, как будто он только что не целовал демона, шепча ему слова любви… Слыша благословения и благодарность граждан, Юнги немо поклонился и направился в сторону церкви, освежая свои мысли. Пиная какой-то слипшийся комок снега, Юнги через полчаса пути уже был у церкви. Зайдя в молитвенный зал, вновь принимаясь за молитвы. Пока он читал, он смог еще раз проанализировать все события, произошедшие с ним когда-то, и как-либо связанные с Чон Хосоком. Всего за два года Мин узнал Чона настолько хорошо, что сам этому периодически дивился. Хосок, на самом деле, был падшим из-за предательства ангелом. Сначала Хосоку было трудно, но смирившись со своей несчастной судьбой, маленький демон решился найти себе хоть какую-то радость жизни, и нашел ее в лице малыша-монаха Юнги, чей отец однажды пытался изгнать его. Боясь предстать перед Мином, Чон начал наблюдать за ним из-под тишка, наблюдая за маленьким мальчиком по ночам, укрывая его, невесомо касаясь его кожи и помогая. Хосок знал, что как настоящий инкуб, исполняющий свою работу, он должен был совращать человеческий род, после пытая и растерзывая души грешников. По отношению к маленькому монаху он был осторожен, как ни к кому другому. Если бы не он, Юнги бы никогда не поверил в жизнь после смерти и всю чертовщину. Если бы не он, Юнги бы никогда не познал любовь ни первую, ни последнюю, ни последующие, потому что он монах, а это как никак «путь истинных». И вообще, если бы он не любил Хосока, Мин давно бы убил его грешную душу, облив водой или упаси боже, прочитав Библию. Хосок бы умирал в мучениях, если бы не он. На этот раз, чтение молитвы прервала матушка, прося подойти к дверям, ведь Юнги кто-то настойчиво просил позвать. Матушка ушла, а Юнги остался на улице один на один с каким-то пареньком. — Вы что-то хотели? — вежливо спросил Мин — Хотел сказать, что стекло прозрачное, — ухмыльнулся неизвестный, — и если остальные не додумались посмотреть в окно, то я как раз-таки додумался. — К чему вы клоните? — со страхом вопросил монах. — Вы совершали непристойности с демоном, не так ли? Юнги впал в ступор. Он ведь действительно не подумал о том, что окна не зашторены, как оказалось. Страшно теперь то, что скорее всего об этом узнают и мать с отцом, а после и Хосока убьют. Не такого исхода событий их пылкой любви ожидал юный монах. Страшнее было то, что теперь с ним и Чоном могут сделать. — Что вы хотите за хранение информации? — насторожился Мин — Я? Что вы, я ничего физического не попрошу. Я требую только справедливости. — Что вы имеете в виду? — Юнги сжал руки в кулаках, ожидая ответа. — Вашей смерти, — потер руки проходимец, — ведь именно из-за вас появлялся этот демон, из-за вас он вселялся в простых грешных, из-за вас и вашего демона умерла моя мать. У вас есть оправдание? — Прошу вас, не делайте этого, мне безумно жаль, но я прошу вас… — Об этом знает уже половина населения нашей деревни, — оскалился парень, — жаль, что мой брат болтун… Юнги лишь прожег юношу взглядом и зашел обратно в церковь, вытирая длинным рукавом слезы горькой несправедливости и страха неизбежности. Заперевшись в своей комнатке, Мин, стоя перед окном на коленях, молил Господа о пощаде своей и своего возлюбленного, даже если тот являлся дитем далеко не божеским. Плача, он бил кулаками деревянный пол, надеясь задушить душевную боль физической. Не сработало. Пришлось идти спать. Но даже во сне он вздрагивал, думая, что с ним может случиться уже завтра. Юнги не до конца понял, почему ему приснился демон. Ведь он снился Мину только тогда, когда не мог прийти. Тогда уж юноша почувствовал себя совсем одиноким, ведь не чувствовал присутствия своего инкуба рядом. Представляя во сне, что завтра его проткнут железным колом или утопят, Юнги хотел лишь плакать и сбежать. Но бежать было некуда, хотя попытаться стоило. Проснувшись утром пораньше, парень с особой осторожностью сложил все вещи в мешок, взял с собой Библию и крест, на случай если будет холодно — их хотя бы сжечь можно. Ну эту вашу религию, если твой выбор не может принять церковь, что тянет за собой всех отбросов человеческого рода, то это и не религия вовсе, а каторга. Мин устал жить так, как будто он птица в клетке. Это и стало одной из первопричин на побег. Даже если Хосок отныне его не найдет — это будет к лучшему. Ведь когда тот поймет, что в их любви больше нет одного из них, то и любви получается тоже не будет. Когда-нибудь Хосок перестанет приходить в эту деревню и смирится с новым статусом Юнги-отшельника. Парнишка, возможно, до конца жизни будет жалеть о содеянном, но он делает это не только ради себя. Он слишком любит Чона, чтобы однажды смириться с его мучительной смертью от рук его же собственного отца. Пусть лучше уж родители от него откажутся, деревня проклянет, а Юнги окончательно потеряет свою первую любовь, но зато его возлюбленный останется жив благодаря ему же, в который раз. Собрав все вещи, бывший монах тихо покинул общежитие, проходя вдоль всей церкви. Эти места он запомнит на всю жизнь. Эти стены он будет ненавидеть всегда. Но отныне он вольная птица, он отрекается от монашества, ему это больше не нужно. Подходя к двери, Мин тихими шагами шепчет слова благодарности своему пристанищу и отворяет тяжелую деревянную дверь. Увидев вдалеке толпу людей, идущих по дороге к церкви с факелами и вилами в руках, Мин тихо и быстро запирает дверь, и прошмыгивает вдоль стены к южной части церкви. Деревенские все-таки решили его сжечь. — Он пытается сбежать! Бегом за ним! — кричит кто-то из толпы. Толпа ускоряется, и сам Мин тоже. Так быстро, не оборачиваясь, Юнги не бегал никогда. И вот, когда позади уже не слышится топот, юноша чувствует боль в затылке, глаза сами по себе закатываются, ноги запинаются, и парень падает без сознания. Оказывается, кто-то из деревенских, видимо молодой и сильный, догнал парня и оглушил. Да так, что проснулся Мин уже тогда, когда руки были связаны, а ноги связывал кто-то сзади. Связали крепко, ничего не скажешь. Помутненный взгляд и разум молодого человека смог принять только то, что все жители стали собирать гору из хвороста под ним. Как бы Юнги не пытался выбраться, все было бесполезно. Руки онемели из-за тугого узла, ногами же он даже пошевелить не мог. Один из жителей, заметив, что бывший монах в сознании, крикнул что-то в толпу, что парень даже разобрать не смог. Разобрать он смог только колкие фразочки, вроде:

«Думал, мы не узнаем, что твой любовник — исчадье самого Ада?»

«Чтоб ты и твой Демон подохли, как крысы.»

— Но я тоже имею право любить кого-то! — крикнул, не выдержав, Мин, плача и всхлипывая от боли.

«Продолжай говорить, когда-нибудь, тебе, неблагодарное животное, все-таки удастся сказать что-нибудь умное!»

Когда хворост и палки были собраны в одну огромную кучу, что должна будет долго гореть, Юнги последний раз всхлипнул, принимая свою учесть, коря себя за то, что не успел сбежать. Теперь, Хосок точно умрет, и все по его вине. Он слишком хорошо знал этого инкуба, знал, что тот придет мстить, но месть его будет болезненной не только для смертных, но и для него самого. К куче с хворостом подошел отец Юнги, тот самый парень, распространивший информацию половине деревни и какая-то злая женщина. — Мин Юнги, вы приговариваетесь к мучительной смерти, то есть к сожжению, по причине нескольких совершенных вами преступлений против католической церкви, — начала женщина, — Во-первых, вы нарушили веру черного монашества, имея любовника. Во-вторых, вы не исполняли свой долг и не избавлялись от демона своевременно, что означает, что вы были на одной стороне. И последнее, вы были замечены в попытки избежать вашей участи. — Поймите, я тоже хотел любить и дорожить кем-то, — сказал Мин, — Родители еще с самого детства за меня решили, кем я должен буду стать, но я никогда не хотел быть священнослужителем… Тем более черным монахом. — Вас это не освобождает от казни, так примите же ее достойно, — нахмурилась женщина. Отец Юнги даже взгляда на своего сына не поднял, а мальчишка, распространивший информацию, лишь злобно ухмылялся. Передав Святому Отцу факел, женщина и мальчик отошли. Отец долго думал, никак не решаясь поджечь первый хворост. — Прости, сын, — прошептал Святой Отец со слезами на глазах и поджег первые палочки, бросив весь факел в кучу с хворостом. Хворост начал вспыхивать, температура накалялась, слезы сохли почти в тот же момент, что катились из глаз. Дым разъедал глаза, подол одежды начал медленно тлеть, а на коже оставались первые ожоги. Боль от ожогов казалась чем-то невыносимым. Трудно было предположить, что даже такая любовь станет его грехопадением. Огонь полыхал, языки пламени поднимались выше, чуть ли не накрывая Юнги. Сквозь пламя было видно лишь очертания деревенских, ни о лицах, ни о детях можно даже не упомянать, их как будто просто не было и никогда не существовало. Густой дым разъедал легкие, не давая продохнуть. Парень начал терять сознание. Перед ним сейчас оставался образ маленького монаха и человекоподобного демона-искусителя. Не такого конца он желал своему любовнику, не такой участи хотел преподнести, как подарок за его бесконечную любовь. Вероятно, это конец, а чужие руки, обнявшие за талию, губы, выцеловывающие горячую шею — всего лишь видение. Даже если он тут, то Мин все равно умрет, а инкуб, вероятнее всего, заберет его душу себе. И люди, разбегающиеся в страхе — тоже лишь видение, или нет? Стараясь максимально быстро прийти в себя, Юнги наконец понял, что он жив. Пламя распространилось то ли из-за ветра, то ли из-за этого демона, несущего его на руках, настолько, что крыши домов начали медленно гореть, а все те же люди бились в попытках потушить свои жилища. Юнги уже и не вспомнит, как он очутился в этом месте, но ему определенно тут нравится, потому что первое, что он увидел, — был Чон, собственной персоной. Воспоминания всплывали отрывками только спустя недели. Первое, что вспомнил Юнги, было то, как Хосок, держа юношу за руки, потихоньку помогал ему восстановить все воспоминания в единый паззл. Все, что Мину удалось вспомнить, это только дичайшую боль от ожогов, которые юный демон каждый вечер обрабатывал и перебинтовывал, целуя остатки нетронутой кожи.

«Прости, что не смог уберечь от огня и этих деревенщин вовремя. Я люблю тебя, Юнги.»

Второе, что вспомнил Юнги, было то, как инкуб заботился о нем. И даже не взирая ни на моральную этику, ни на банальное приличие, ни на обязательную дистанцию для возлюбленных. Хосок выполнил свое обещание, и почти не отходил от бывшего монаха. И третье, что Мин Юнги запомнил на всю жизнь, то, что любовь не имеет пола, не имеет расы и ограничений в том, кем ты являешься.