Крылья

Деку с детства лелеет свою причуду — серовато-белые крылья, распустившиеся за год после пятилетия. Распускавшиеся с болью, медленно-медленно росшие, такие вымученные, но ныне сильные, большие, способные спасти жизни. Это правда было больно — даже сейчас, когда он после ловли злодеев порой попадает в больницу, его узнают старые врачи. — Ох, Мидория-кун! Давно же мы с тобой не виделись, — смеется иной раз седовласый, словно перья его крыльев, пожилой доктор, явно шутя — виделись наверняка, просто не так близко. Деку обычно смущенно ворошит волосы на голове и обязательно как-то неудачно двигается, задевая новую болячку — перелом, порванную мышцу. Врач качает головой. — Ай-яй-яй, не дело такому взрослому герою в больницы попадать. Идем, подлечу тебя. У Деку благодаря детским шрамам — вечный пропускной билет на прием вне очереди, у Деку — огромные крылья за спиной, которые он не всегда может полностью контролировать. Когда он сильно ослаблен, когда раны мутят разум, его крылья — большие-большие, просто-таки огромные, спросите у Ястреба, он в этом эксперт — начинают жить своей жизнью: перышки топорщатся, словно от ветра, похожие на вздыбленную шерсть кошки, а сами крылья вдруг распахиваются широко и резко схлопываются, будто стремясь отогнать от хозяина любую опасность, порой заставляя людей рядом падать. Взмахивают еще раз — и опускаются так, что на ногах после стоят немногие герои. В такие моменты до Деку могут докричаться единицы, чаще — Ястреб, как бывший одноклассник, такой же крылатый герой и также ранее полный профан в контроле причуды. Только вот, напоминает себе каждый раз Деку, чеша в затылке, у Ястреба причуда сложнее во столько раз, сколько перьев на его крыльях, — в тысячи, — в то время как Деку не может просто научиться контролировать собственные дополнительные конечности, считай. — Нет, ну вы посмотрите — опять из-за контроля уничижается. — Кто-то резко поднимает его за плечо вверх, кто-то, очевидно, с защитной причудой, потому что не произносит ни звука, когда крылья Деку самовольно бросаются в атаку и, судя по ощущениям, втыкаются острым навершием в чью-то… плоть? Скорее кость. Деку хочет узнать, кто его поднял, но когда смотрит выше — видит лишь недовольное лицо Ястреба. Он смотрит гневно, супит брови и сжимает губы в тонкую полоску. — Ты — дурак, раз считаешь, что все одинаково быстро осваивают причуду! — заявляет он как всегда бескомпромиссно, режуще честно. Деку вновь опускает и отводит глаза, чувствует, что краснеет, знает, что Ястреб прав — но от этого легче не становится. У Ястреба тоже большие проблемы с контролем, но он должен управлять каждым пером и пушинкой своей причуды, в то время как у Деку никакие перья не отсоединяются и не требуют приказов, у него сами крылья — большая, буквально огромная катастрофа, и ночами он, сдерживая слезы, гладит жестковатые серо-белые перья и чувствует, как крылья отзываются на его ласку, на его грусть. Он думает, что они живые. Он начинает просить их, а не принуждать чисто механически. И они вновь отзываются. Так еще в школе Деку понимает, что контролировать его крылья не то же самое, что контролировать крылья Ястреба — это, конечно, изначально было понятно, но теперь появилось еще одно «но». Крылья Деку требовали контакта, общения, и он вскоре уяснил также, что их никогда нельзя будет полностью держать под контролем. Крылья Деку — сама его суть: защищающие, оберегающие, те, кто никогда не оставит, хоть прикажи им. Только если Деку всегда выбирал безопасность всех, кроме себя, его крылья были лишь на его стороне. Им не было важно, кого они отбрасывают в стороны, от кого защищают героя — от гражданских, злодеев или же медиков. И остановить их мог только Мидория. — Деку! Деку, мать твою, смотри, что творишь! — Чаще всего он приходил в себя под эти слова. После подобных случаев в больницу его доставляли лежачего, со связанными и тщательно успокаиваемыми крыльями и переломанными зачастую ребрами. С синяками, гематомами и прочими радостями. Шрамов у него с годами лишь прибавлялось — к старым, детским, от рвавшихся на свободу крыльев добавлялись шрамы от ранений на тренировках, от неаккуратного обращения со столовыми приборами, от занятий спортом, где ему тоже мешали тогда неподконтрольные совершенно крылья. Просыпался он часто с первым солнцем и Ястребом, строчащим что-то в телефоне. — Как Эндевор? — спрашивал, а Ястреб усмехался, даже не поднимая глаз — точно знавший, что он от солнышка проснется, жаворонок чертов. — Неплохо. Бесится, работает наизнос, снова бесится и ждет в гости. — Выключая дисплей и убирая средство связи в карман, герой подходит ближе к койке, на которой лежит Деку, и садится на стул напротив нее. — Ты-то как? Как крылья? Уже слушаются? — Вроде да. — Деку прислушивется к себе, зовет причуду, и та ощутимо откликается — пытаясь вырваться из крепких кожаных пут. Деку улыбается и ментально приглаживает крылья, чтобы вновь посмотреть на старого друга. — Надо бы их освободить. Поможешь? И Ястреб помогает. А затем прощается, раскланивается с докторами, которым поручено следить за состоянием конкретного пациента, и уходит — на задание, патрулирование. К Эндевору. Эндевор, думает Мидория, проблемнейший, проблемнейший человек, но он понимает, почему они с Ястребом вместе. Ястреб любит сложности и чего хочет, того добьется, а Эндевор — чертов Тодороки, которого порой хотелось прибить и за давнее и единственное, но очень длительное и болезненное для Ястреба расставание, и за то, как он обращался с женой и детьми — о, он любил силу. А Ястреб был очень силен. Вот и во второй раз, когда Эндевор достаточно давно отправил жену в психическую больницу и явно охладел к ней, перестав даже отвечать на подколки по этому поводу, Ястреб снова попытался завладеть его вниманием и заставил его не просто подпустить к себе, но почувствовать к нему что-то. Низко, нечестно, но Деку его понимал. Деку видел, сколько боли другу принесло расставание во времена, когда они только стали полноправными героями. И сколько он делал, лишь бы эту боль приглушить, загасить, словно надоедливый фитиль, который, дай ему разгореться и достать до снаряда у основания кабеля, взорвется слезами, срывами и полной потерей контроля над всем, что с таким трудом Ястреб сумел научиться контролировать. Деку, несмотря на свою альтруистичную натуру, Ястреба не осуждал. На выходе из больницы его редко кто-то ждал: мама была уже старенькая, а все друзья — занятые герои. Но он и не требовал — сам первым делом рвался в бой. Шел на патрулирование и обязательно находил парочку злодеев, останавливал какое-нибудь ограбление и подслушивал сплетни, пытаясь понять, что из них правда. Крылья Деку послушно висели за спиной, верхушками возвышаясь над ним на добрые полголовы. Огромные, тяжелые и такие же сильные крылья. Огромная, тяжелая и настолько же сильная причуда. Деку слушал, спасал, попадал в больницу и очень редко вспоминал, как мама однажды рассказала, что вскоре после того, как он родился, ее предупредили, что сын может оказаться беспричудным. Вспоминал, как она на этом рассказе расплакалась: Деку рос поклонником героев, одним из тех детей, которые жаждут крутой причуды — и обязательно боевой. Вспоминал, как обнимал мать крепко и близко, как чувствовал собственное сердце бьющимся в горле, потому что это могло стать его будущим. Не исполосованная шрамами спина, не знакомство с Ястребом, не дружба с такими уже родными полуживыми крыльями. Не доносящиеся со всех сторон «приветы» бывалых врачей в главной больнице подконтрольного ему округа. Не тяжесть за спиной, делающая лишь сильнее, а тихая жизнь беспричудного мальчика. Его бы наверняка гнобили. Он бы наверняка, несмотря на беспричудность, рвался бы в бой. Несмотря ни на что, сталкивался бы с ситуациями, в которых помочь может только он, находил бы способы, чтобы с ними справиться. И травмировался бы наверняка намного чаще, чем сейчас или даже во времена средней и старшей школы. И мама бы волновалась еще сильнее. И, наверное, раньше бы постарела — его любимая мама, которая, оставшись без поддержки мужа, пропускала всю боль сына через себя. Всю его радость, печаль, психи на тему контроля крыльев. Порой Изуку казалось, что она и есть его крылья — только маленькая, мягкая и совсем не тяжелая, не ощущающаяся огромным дамокловым мечом в ножнах на спине. Изуку прижимал к себе мать и закрывал глаза: он не хотел думать, как бы закончилась жизнь того мальчика; он им уже, слава богу, никогда не станет. А мама не будет мучиться от ощущения, что подвела его уже тем, что сын родился без причуды. Вспоминал изредка и чувствовал, как взволнованно трепетали за спиной крылья, а иной раз — как сверлил его спину Ястреб, никогда не встревающий в его размышления в такие моменты, будто точно знал направление мыслей. Вспоминал и тут же поднимался на ноги с решительными намерениями: переловить всех преступников, которые на глаза попадутся, пока с ума не сошел. А потом, утром, наведывался к маме и помогал ей с завтраком. У Деку была причуда: огромные полуживые крылья, реагировавшие на сильные эмоции и на физическую боль. И этой причины хватало, чтобы отбрасывать все мысли о том, что бы было, если бы причуды не было.