Камнем на твоём пути

То, что Сасори оказывается в Конохе, удивляет всех, кроме Сакуры, которая и тащит его — разобранную на части куклу, — на своей спине. Острые края его вывернутых суставов впиваются ей в спину; жёсткие, почти сухие красные волосы липнут к вспотевшему лбу, закрывая обзор, но Сакура не останавливается — вздыхает, выпрямляется перед воротами деревни и уверенно заходит. На контрольно-пропускном пункте её не задерживают — ученицу Цунаде знают и помнят, — только поглядывают вслед с интересом, пытаясь рассмотреть странные обломки в её руках. Сакура притягивает его безвольное тело ближе к себе, и грубые верёвки, опутывающие пленника, только сильнее вдавливаются в её кожу, оставляя на своём месте болезненные красные отметины — Сакуре хватит пяти минут, чтобы избавиться от них. Гражданские проводят её лёгким, почти незаинтересованным взглядом, сразу же возвращаясь к своим делам — они давно привыкли, что многого в работе шиноби просто не понимают. Ну несёт девчонка странные деревянные обрубки, что в этом такого? Может, это ценный артефакт или трофей, полученный на миссии? Может, ещё не известное растение с удивительными целительными свойствами? Обычным людям не было дела до войн и врагов — вот и в куноичи, несущей на своей спине врага под семью печатями, не было для них ничего интересного. Сакура неспешно проходится по знакомым улочкам, никуда не торопясь, будто и не она уже несколько часов без остановки таскает на себе тяжёлого (ещё бы! столько всего в себя напихал) Сасори. Каждый шаг уверенный и без намёка на усталость — Сакура подходит к особняку Хокаге с высоко поднятой головой. Обычно, чтобы добиться аудиенции у Цунаде — без сомнения, занятой, без сомнения, не спящей, — требовалось время. Примерно три часа и пять нервных улыбок Шизуне после несерьёзной миссии и два часа и одна гневная улыбка — после серьёзной. Со связанным Акацуки за спиной Сакуру принимают в ту же минуту. Цунаде хмурится, Шизуне с каким-то профессиональным интересом осматривает разобранное тело — и Сакура почти чувствует, как Сасори, обездвиженный техникой, мысленно вскидывает брови. Она стоит, уставшая, вымотанная сложной битвой, но всё равно держится прямо, уверенно, вздёргивает подбородок как-то по-детски важно и прикрывает глаза — на секунду, только чтобы немного расслабиться. Цунаде упирается локтями в стол и ставит подбородок на скрещенные пальцы, думает — хотя, казалось бы, что здесь решать? Отвести его в отдел допросов, добыть всю информацию, что только можно, и отправить в камеру в лучшем случае, в худшем — убить. Только Цунаде всё ещё думает. — Почему не убили? И Сакура ждала этот вопрос. Пока добиралась до Конохи, от скуки представляла себе тысячу вариаций ответов — даже дошла до внезапного нападения Акацуки после этих слов, — только сейчас всё равно ёжится и почти незаметно кривится. — Не смогли. И ведь не лжёт — правда не смогли. У Бабушки Чиё в самый последний момент дрогнула рука, а ей, по всей видимости, не хватило силы. Только на печати её чакры и хватило — хорошо хоть, Сасори настолько ослаблен, что всё ещё не вырвался из-под её не самых умелых попыток. Цунаде смотрит на неё поверх своих рук — пристально, почти жутко, вглядываясь в каждую промелькнувшую на её лице эмоцию. Сакура не позволяет ни одной из них вырваться наружу, но Сенджу всё равно, кажется, видит её насквозь. — Первым делом отвести его к Иноичи, — грозно рявкает Цунадэ — как всегда она делает, когда отдаёт срочные приказы. И это ожидаемо, разумно и правильно — она сама, будучи хокаге, поступила бы точно так же! Но Сакура всё равно дёргается от её слов, словно от собственного приговора, и оступается, правда сразу же восстанавливая равновесие. Шизуне немного неуверенно списывает трясущиеся ноги на перенапряжение, а Цунаде, кажется, напротив — снова понимает всё то, в чём Сакура даже ещё не призналась самой себе. Сенджу внезапно замирает, будто успокаивается, поднимает взгляд, наполненный какой-то болезненной тоской, и машинально, будто не совсем осознавая свои действия, оглядывается через плечо. За её спиной никого нет. И Сакуре сразу становится слишком неловко — будто она только что подглядела что-то такое личное и искреннее, что не показывают друзьям или знакомым. Даже самым близким — и то не всегда. А она случайно пробралась, как воришка, и увидела. — Отведите его к Иноичи, потом поместите в больницу и восстановите его чакру, только печать не снимайте, — сипло произносит Цунаде и откашливается. — А я осведомлю песок, что нам нужен Канкуро, и как можно скорее. Сакуре кажется, что она ослышалась. Она мотает головой, жмурясь, но выжидающее лицо Шизуне и злое и уставшее — Цунаде, никуда не исчезает. Сакура быстро кланяется и, не дожидаясь ответного прощания, подхватывает тело Сасори, выбегая из комнаты. Харуно не замечает, как быстро бьётся её сердце, пока не останавливается перед лестницей в особняк, и, смотря снизу вверх на гигантское здание, произносит, будто случайно: — И почему…? — и замолкает. Сакура сама не знает, какое продолжение должно быть у этого вопроса.

***

Отдел допросов работает быстро и слаженно — буквально через несколько часов на столе перед хокаге появляются данные о ранее неизвестных членах акацуки, и лучшие тактики Конохи уже корпят над новой стратегией. Тело Сасори разбросали по разным палатам, и над этим можно было бы посмеяться, если бы это не было так действенно — даже разрушь он печати, всё равно не сможет убежать. Канкуро обещал прибыть в Лист вместе с Наруто, отчего-то задержавшимся в Песке, и Сакуре не хватает этих нескольких дней, чтобы разобраться, почему она так радуется этой отсрочке. Нетрудно догадаться, что Цунаде решила восстановить физическую форму Сасори… Только зачем, для чего и что будет дальше? Вместо наложенных наспех Сакурой, кривых и не очень действенных техник команда медиков поставила свои печати — спасибо, что в деревне ещё остались шиноби клана Узумаки, — и против них даже с восстановленной чакрой Сасори ничего не сможет сделать. Хотелось бы сказать: «не дорос», — только кто знает, сколько ему на самом деле лет. Больница охраняется лучшими анбу посменно — даже предупреждённые сотрудники, сколько ни вертятся они на рабочем месте, всё равно не могут их найти. В палатах дежурят новенькие куноичи, совсем молодые, и рангом точно не выше чуунинов. У них легко дрожат руки; ногти, слишком длинные для работы врачом, почти прорывают резиновые перчатки — а на лицах смущённые и неловкие улыбки. Сакура с облегчением понимает, что давно пережила эту фазу. Сейчас на те старые фантазии — как она спасает какого-нибудь красивого шиноби, а после выскакивает за него замуж, — не хватает ни времени, ни желания. Сейчас есть только работа, ответственность за жизни друзей и распиленный на части Сасори, над чьей неподвижной головой девчонки сейчас и смеются. Хочется бросить его прямо здесь и сейчас. Оставить его, разобранного и беззащитного, в руках маленьких ассистенток, в руках хокаге или отряда Ибики. Просто уйти — как можно скорее, — и наконец-то впервые со дня их битвы спокойно заснуть, не отвлекаясь каждую секунду на размышления: «а что, а как?» и не просыпаясь от каждого шороха и стука — а потом впиваясь взглядом в стену напротив, будто что-то выискивая в темноте перед собой, и вновь закрывая глаза. Устало. Обречённо. Хочется уйти, но что-то отчаянно противится этому желанию. Не даёт подняться с места и отказаться от задания, передав его кому-нибудь другому. Сакура совершенно не хочет знать, что именно.

***

Мягкие, почти шёлковые (наверняка покрыл их долговечным спреем) волосы проскальзывают сквозь пальцы, а холодная струя воды, разлетающаяся брызгами, неприятно холодит кожу — Сакура вздрагивает и будто бы приходит в себя. Она спешно оглядывается, необдуманно опуская руки — Сасори не вернули контроль над телом, поэтому он падает, ударяясь головой о керамическую ванну. Был бы он человеком — почувствовал боль, а так… Только фыркнул, посматривая на обеспокоенное и непонимающее лицо Сакуры, и проговорил, всё ещё с трудом размыкая губы (его печати ослабили только до возможности легкой мимики): — Проверь, не пробила ли корпус сзади. И вечно он нечаянной фразой, или случайным словом, или взглядом напомнит — я не человек, — будто гордясь этим фактом. Хотя, по мнению Сакуры, это то, чего следовало бы стыдиться. Она поднимает его, придерживая за спину, и чуть ли не роняет снова — когда пыталась зацепиться за плечо, забыла, что руки ещё не восстановили. Касается легко и ненавязчиво затылка, проверяя, нет ли на месте удара вмятин или трещин. И молится, чтобы не было — иначе Канкуро её загрызёт. — Ну? — спрашивает (хотя больше приказывает ответить) Сасори, и хоть сложные эмоции его лицо всё ещё не способно проявлять, Сакура может различить в его голосе скрытое веселье вперемешку с раздражением. Она борется с желанием побесить его ещё немного. — Всё в порядке, — шёпотом отвечает Сакура, улыбаясь — она слышала, что Канкуро в чём-то просчитался при сборке и теперь Сасори плохо слышит. По злому взгляду исподлобья Сакура понимает, что слухи не врут. И начинает улыбаться сильнее. — Ты меня бесишь, — шипит Сасори. Сакура усмехается и отходит, чтобы найти шампунь. — Без бабки Чиё ты бы умерла в первые пять минут, — цедит Сасори. Сакура на секунду замирает, а после подхватывает нужные бутылки и возвращается. — А ты бы проиграл ей один на один. — Я никогда ей не проиграю, — произносит так тихо, что почти не слышно — Сакуре приходится прислушиваться к его рассерженному голосу. — Теперь точно… — говорит и закрывает глаза, чувствуя, как руки, в которых несколько недель назад она держала её бездыханное тело, покрываются мурашками. — Она..? — шепчет Сасори, и Сакуре не нужно видеть его лицо, чтобы знать — Чиё не была ему безразлична. — Да, — отвечает немного запоздало и, открывая глаза, тянется к баночкам. Набирает в руки мыльную жидкость, опуская её на голову Сасори, а сама пересаживается так, чтобы сидеть позади — и не видеть его. Перед ней красные волосы почти полностью прячутся в громадном количестве шампуня, и кажется, она с ним перестаралась — но зато не видит ни единого случайного кончика волос посреди белой пены. Этого более, чем достаточно. — Кто? Вопрос звучит неожиданно — Сакура полностью погрузилась в собственные мысли, почти забыв, кто сидит перед ней. Она молчит, перехватывает одной рукой душ, а другой выкручивает воду на максимум горячей — Сакура выросла в компании парней, она умеет мстить со вкусом. Только она забывает, что Сасори ничего не чувствует, и обжигается сама, и, вскрикнув, переключает на холодную. — Понятно… Значит, сама, — правильно интерпретирует молчание. Сакура злится и до боли оттягивает его волосы — он снова не реагирует. — Ради кого? Сакуре кажется, что она на допросе, и её судья вот этот беззащитный деревянный мальчик, в чьих глазах — не настоящих ведь! — прямо сейчас плещется такая сильная ярость и боль. Она ничего не говорит, но как-то Сасори всё равно добивается правильных ответов. Кажется, впору думать о вторжении в сознание, но… Если она сама не успевает за своими мыслями, как с этим может справиться ослабленный, не способный сложить печати пленник? — Это не Джинчуурики. Проиграй он Дейдаре, вы бы ещё долго искали следующее убежище Акацуки и сейчас не следили за мной. Это Казекаге, верно?! Сакура всё ещё смотрит ему в затылок. Она со злостью ударяет его по спине — достаточно легко, чтобы он не ощутил, — и ждёт продолжения, зная, что этим всё не закончится. — Я убью его, — ожидаемо произносит и только успевает закончить, как Сакура шипит в ответ: — Только попробуй, и я убью тебя. — Не сможешь, — с небольшой задержкой продолжает Сасори, поскальзываясь, откидываясь назад и касаясь обрубком плеча — мокрым и холодным, — её медицинской формы. На белых брюках расползается тёмное пятно, но неудобство — последнее, о чём думает Сакура в тот момент. — Уверен? Я знаю всё про твой стиль битвы. — А я — про твой. — Я быстро совершенствуюсь, — только и говорит Сакура, а потом резко запрокидывает голову Сасори и хватает его за шею, не сжимая пальцы, но крепко надавливая по бокам. — Ещё я могу убить тебя сейчас, и это не будет считаться нарушением приказа, потому что... «Потому что Цунадэ оставила тебе жизнь ради меня?». Сакура в жизни не признается, что эта мысль промелькнула у неё в голове. Она осекается, но продолжает, чуть покраснев, как сама уверяет себя после, от ярости: — Потому что всю возможную информацию от тебя мы уже получили. Сасори не оставил без внимания эту задержку — уголки его губ нахально приподняты, а в глазах ни тени страха. — Тогда почему ты не убила меня сразу после боя? — У меня не осталось чакры. — И поэтому ты тащила меня на спине, сильнее выматываясь, хотя могла спокойно забить меня любым острым камнем. — Благодаря тому, что я «тащила тебя», теперь мы знаем больше об акацуки, — безразлично отвечает Сакура, поднимаясь с места и подхватывая все баночки, чтобы аккуратно расставить их на полке. — Уверяй себя, — доносится ей вдогонку, и Сакура оборачивается резко — волосы не слишком длинные, но всё равно налетают на лицо, — и произносит, смотря точно в его глаза: — Уверяй себя.

***

— Он сбежит, — равнодушно бросает Сакура, подходя к Цунаде. Хокаге не часто приглашает отдельных шиноби к себе — предпочитает собирать команды, — так что нет ни единого шанса, что у Харуно получится избежать этого разговора. Сасори находится в деревне тридцать один день. Это уже больше, чем любой пленный вне своей камеры. А Сасори всё ещё у них — обездвиженный, но наконец-то собранный полностью. Канкуро понадобилось три недели, чтобы восстановить его, и ещё неделя на то, чтобы наговориться. Иногда становилось непонятно: столкнись Лист и Сасори снова, на чьей стороне был бы Канкуро: товарищей и друзей или своего давнего кумира? — Сбежит, — повторяет Цунаде и медленно поднимает голову от запачканных листов бумаги. Они смотрят друг на друга — учитель и ученик, похожие до невозможного. Обе упёртые и, порой, слишком сильно стоят на своём. Обе храбрые и ни за что не останутся в стороне перед лицом опасности. Обе боятся одиночества — из раза в раз тёмными ночами вглядываются в пустоту рядом с собой и не верят, цепляются за только им видимые образы и боятся собственного подсознания. Обе теряли и теряют, и Цунаде с радостью бы забыла, стёрла все — до единого! — воспоминания о любимых, о тех днях, когда представить чью-то смерть было просто невозможно, а сейчас… Цунаде закрывает глаза и улыбается легко-легко, почти не заметно, и пишет левой рукой, не смотря, какое-то маленькое послание на клочке бумаги, а потом встаёт из-за стола. Подходит к ней и легко касается её плеча, будто подбадривая или прощаясь. Смотрит с затаённой нежностью в глазах, и для человека, отчаянно скрывающего свои эмоции, это непозволительная роскошь, но Цунаде всё равно не отрывает от неё взгляда. «Это действительно прощание», — понимает Сакура и отводит взгляд, легко жмурясь, чтобы сморгнуть ненужные сейчас слёзы. Она поворачивается обратно лишь тогда, когда чувствует щекочущее прикосновение мятой бумаги к своей руке, и замечает, как Цунаде передаёт ей ту самую записку. — Не уходи вместе с ним — пожалеешь, — только и произносит Сенджу, легко наклонившись вперёд, так тихо и неразборчиво, что по губам, даже если захочешь, всё равно не прочтёшь. Она отступает назад и, лихо улыбаясь, подхватывает стопку подписанных бумаг, кивает, а после быстро выходит из комнаты. Дверь с тихим стуком закрывается за ней, и Сакура тот же час раскрывает несчастную записку и видит: «Завтра ночью его будут переводить в камеру. Самое время доказать, что тебя не зря учили снимать печати». Сакура читает иначе. Поднимает глаза, смотрит на закрывшуюся дверь и неуверенно сминает бумажку в руке. Сакура читает: «самое время сделать выбор». И разворачивается, и каждый шаг даётся тяжелее предыдущего, и повернуть ручку двери почти невозможно — Сакура хватается за холодный металл, как за последний ориентир в своей жизни. И в коридоре солнечные лучи пробиваются сквозь занавешенное окно, падают, отсвечивая её бледную кожу и заставляя смешно жмуриться. Сакура закрывает глаза и ступает вперёд, совершенно не видя собственного пути.