Тяжелый день

— Детектив, пора заканчивать, — твердо произносит Девять. Уже десять минут Гэвин Рид лежит лицом на скрещенных руках, отвечает на реплики Девять невпопад, и — если судить по дыханию и пульсу — находится на границе сна. Или уже за границей. — Пора заканчивать, Гэвин, — повторяет Девять. На часах одиннадцать часов две минуты ночи. — Коннор, отстань! — бормочет Гэвин, не поднимая головы. Девять вздрагивает. Неконтролируемо. — Я не Коннор, — говорит он. Это должно быть простой констатацией факта, но выходит иначе. Он не успевает удалить из голоса оттенок эмоции. Обиды. Гэвин поднимает голову, сонно моргает, будто дезориентирован и не сразу понимает, где находится. — Черт, — говорит он. — Похоже, я заснул. Обычно Гэвин не путает его с Коннором — на самом деле, обычно никто не путает его с Коннором. У них почти одинаковые лица, почти одинаковые тела, но они так непохожи, что это шокирует каждый раз, когда Девять пытается это понять. Это невозможно понять. — Надеюсь, это был хороший сон? — спрашивает он с тщательно отмеренной небрежностью. Да, они разные, но Девять готов убить любого, кто считает, что он не подходит Коннору (он знает, где спрятать тело так, что никто не найдет), любого, кто встанет между ними… — Да прям. Этот зануда читал мне нотацию. Однако Гэвин — Гэвин с его импульсивностью, с его злым юмором и странным, непостижимым логике Девять надломом, — а что, если он подходит Коннору больше, чем Девять? Что, если Коннор подходит ему больше, чем Девять? Что, если Девять тут лишний? Это болезненная, пугающая идея, и еще больнее понимать, что Девять абсолютно, совершенно, на сто процентов не хочет убить Гэвина. В последнее время (тринадцать недель, четыре дня, девять часов и пять минут) Девять хочется убить каждого, кто считает, что Гэвин не для него. Ему вообще слишком часто хочется кого-нибудь убить. Неужели люди живут в этой агонии всю жизнь? В этой травмирующей мешанине эмоций? — Едем домой, детектив? — предлагает он. Гэвин вскидывает на него удивленный взгляд — и смеется. Девять кажется, что так он пытается скрыть смущение. Зато он сам предлагает Девять повести машину.   Ключом в дверь Гэвин попадает только с третьего раза, и на диван он падает так, словно из его тела исчезли все кости. Последние две недели дались им тяжело: работа без единого выходного, подъем в шесть утра и отдых хорошо если в час или два ночи. Девять даже на себе начал ощущать отсутствие регулярного стазиса и полноценных перезагрузок системы. Гэвин же выглядит просто ужасно. То, что он продолжает сохранять работоспособность — чудо, на которое Девять не слишком рассчитывал, и все же он каким-то невероятным образом держится. Такой хрупкий — и в то же время такой невероятно выносливый. Девять стоит рядом и несколько секунд рассматривает его бледное лицо и тени под глазами, сортируя задачи по приоритету. — Надо чего-нибудь пожрать, — бормочет Гэвин, не открывая глаз. От кого угодно другого это могло бы быть намеком или даже прямой просьбой. Но Гэвин никогда не просит его обслужить — напротив, для человека, постоянно рассуждающего о неполноценности машин, он слишком печется об этих самых машинах. Тириум в его холодильнике, розетка за диваном (и аккумулятор, о котором — как считает Гэвин — знает только он), действительно дорогой и хорошо укомплектованный ремонтный набор, запасные части, спрятанные на нижней полке в шкафу, — Гэвин чаще дает, чем берет. Поэтому Девять не хочется его обслуживать. Девять хочется о нем позаботиться. Оставив Гэвина на диване, он достает из морозилки лазанью, кладет ее в микроволновку и идет в ванную. Поток воды ударяется о белое дно ванны, пока Девять стоит и изучает его завихрения. Кажется, ему тоже пора отдохнуть. Сосредоточившись, он затыкает отверстие пробкой и возвращается в гостиную как раз к сигналу микроволновой печи. Гэвин за все это время не сдвинулся ни на дюйм, но он не спит: вяло следит за перемещениями Девять и постукивает пальцами по сидению дивана, явно даже не замечая, что делает. Лазанья в тарелке выглядит так же сомнительно, как в упаковке, Девять анализирует ее состав — просто на всякий случай, — и он не полезный, но и не критически вредный, а готовить из сырых пищевых продуктов Девять все равно не умеет. Он может приготовить что-нибудь по скачанной и проанализированной инструкции, однако — по отзывам людей — результат в половине случаев лишь немногим лучше, чем у Коннора (тот даже не пытается анализировать инструкции). А в другой половине случаев результат не лучше. — Извини, есть только это, — с искренним сожалением говорит он, — или можем что-нибудь заказать, но тогда придется ждать доставки. Гэвин выдергивает тарелку у него из рук, не дожидаясь окончания фразы, и смотрит на лазанью, как на божественную пищу. Потом он смотрит на Девять — как на кого-то, кто принес божественную пищу, и от этого взгляда Девять становится одновременно радостно и неловко. От этого взгляда у него возникают ошибки. — Это охрененно, — говорит Гэвин мягко и тянется наверх — а Девять машинально (и когда у него успели сформироваться такие машинальные действия?) наклоняется к нему. Их губы соприкасаются. И тут же разъединяются, когда Гэвин обмякает на диване, крепко сжимая тарелку, чтобы не опрокинуть на себя. — Ешь, — приказывает Девять, улыбаясь, чтобы смягчить распоряжение. Они оба не в форме для вспышки гнева и прочих дурных проявлений характера Гэвина. Но тот безропотно принимается за еду.   В ванной Девять приходится помочь ему с раздеванием — Гэвин никак не справляется с пуговицами, и с каждой проваленной попыткой его губы все плотнее сжимаются, так что Девять просто берет пуговицы на себя. Так задача успешно завершается куда быстрее, чем с одиночными усилиями Гэвина, и спустя всего семь минут тот с блаженным стоном погружается в воду. Его глаза закрываются, ссутуленные плечи расправляются и даже дыхание становится медленнее и спокойней. Это была хорошая идея, решает Девять. Он присаживается на бортик ванны и опускает пальцы в воду, разглядывая расходящиеся круги. Приятно посидеть так в тишине, когда не нужно ничего делать прямо сейчас. Впрочем, Гэвин не в состоянии долго молчать. Подняв голову, он посылает Девять намекающую ухмылку. — Любуешься моим потрясным телом? Улыбнувшись в ответ, Девять скептически задирает брови — тело у Гэвина по всем стандартам удовлетворительное (и превосходное — по личным стандартам Девять), — но на сексуальные мысли его изможденное лицо и перенапряженные мышцы не наводят. — Ты даже мастурбировать не в состоянии, — говорит Девять, — да и не хочешь. — Что? — возмущается Гэвин. Замечание, что он чего-то «не может», оказывает на него обычный эффект — немедленное желание доказать обратное. — Кто сказал, что я не хочу? Он закидывает ногу на бортик ванны, явно рисуясь, и тут же забрызгивает Девять водой и чувствительно пинает в бедро. Образ раскрепощенного соблазнителя изрядно портят черные синяки под глазами и невозбужденный член. — Гэвин, — подавшись вперед, Девять убирает влажные волосы с его лба, проводит пальцем по щеке, по губам, — тебе нужно отдохнуть. Дыхание Гэвина учащается, а глаза темнеют. — Я отдыхаю, — внезапно охрипшим голосом говорит он. Его приоткрытые губы заставляют самого Девять думать не об отдыхе, и не о работе, и не о том, что стоит снять промокшую одежду. Секунду спустя они снова целуются, мокрые ладони Гэвина обхватывают его плечи, и риск свалиться в ванну в таком положении вырастает на десять процентов каждую следующую секунду. — Гэвин, подожди… Но Гэвин не хочет ждать. Удивительно, у него нет сил, чтобы стоять прямо, но есть силы на поцелуи — каждый раз, когда Девять считает, что неплохо узнал людей, Гэвин находит чем его шокировать. С трудом отстранившись, Девять вновь прижимает ладонь к его щеке, потому что не может заставить себя не прикасаться. Вода плещет на бедро Девять и на пол, когда Гэвин сползает в ванне ниже — он пристально, не мигая, смотрит в глаза Девять полным желания взглядом, его соски напрягаются и — Девять бросает быстрый взгляд вниз — член тоже наливается кровью. И в то же время его губы дрожат от усталости, а пальцы, которыми он сжимает колено Девять, держат слишком слабо. Девять чувствует его горячее влечение и ледяной гнев на собственную усталость. В другой вечер Девять подразнил бы его за попытку сравниться с андроидом. В другой вечер. Сейчас Девять медленно нажимает пальцем на его губы, вынуждая открыть рот — и вздрагивает, когда Гэвин кончиком языка облизывает его палец. Девять спешно опускает руку на шею Гэвина, ключицы, грудь, сжимает сосок, слегка прокручивая между пальцами… Гэвин резко вздыхает и запрокидывает голову на бортик ванны, его полузакрытые глаза сверлят Девять тяжелым, жарким взглядом. — Лучше уж сразу признай, что это ты раскис, — насмешливо заявляет он. — А я бодрее некуда! Девять качает головой, но его насос уже бьется быстрее, чем следует, и температура корпуса повышается совсем не от пара, поднимающегося над водой. Гэвина следовало бы уговорить лечь в постель (для сна, напоминает себе Девять, для необходимого отдыха), но вместо этого Девять выпускает его сосок — твердый и торчащий, — и опускает руку ниже. Рукав его рубашки промокает насквозь, когда он оглаживает ладонью живот Гэвина, обводит пальцем пупок, следует за дорожкой из волос ниже. Замирает и медленно растягивает губы в улыбке, глядя, как лицо Гэвина багровеет от негодования. И не только негодования. — Девятка, — шипит Гэвин и дергает бедрами вверх, но Девять спешно убирает руку, когда вода вновь выплескивается прямо на него, — эй, какого хрена?.. Его возмущенная речь прерывается протяжным стоном, потому что Девять наклоняется и обхватывает рукой его член. Гэвин изгибается, подаваясь навстречу, принимается двигать бедрами, пока Девять ласкает его — медленно, растягивая удовольствие. В воде его член недостаточно скользкий, но Девять знает, как свести его с ума прикосновениями и при этом не доставить дискомфорта. Хотя — сейчас Гэвин явно равнодушен к любому дискомфорту. Его стоны становятся громче, все более и более хриплыми, глаза закатываются, а пальцы, впивающиеся в колено Девять, вот-вот проломят каркас. Девять мельком думает, как странно причина поломки будет смотреться в страховых документах, но мысль ускользает: трудно сосредоточиться на чем-то, когда Гэвин издает такие звуки — на чем-то, кроме Гэвина. — Господи, — стонет Гэвин, — это… это… Девять двигает рукой по его члену, сжимает у основания, обхватывает ладонью яйца, его пальцы скользят ниже — только чтобы подразнить, и каждая гримаса на лице Гэвина, каждое сокращение его мышц, каждый вздох бесценны. Позже, когда Девять будет доставлять удовольствие себе, он обязательно использует этот волнующий материал. — Давай, — шепчет он, — давай, Гэв. Мутное облачко семени выплескивается из члена Гэвина, и еще одно, но Девять не останавливает своих движений, пока Гэвин захлебывается стонами и судорожно толкается ему в руку. Наконец он обмякает и тяжело дышит, его пальцы на бедре Девять расслабляются, рука соскальзывает в воду. Его пульс замедляется — так, будто он засыпает на месте, прямо в воде. Девять тихо смеется. Завтра стоит показать Гэвину видео, как он «не раскис» и насколько «полон сил и бодрее некуда». — Пойдем в кровать, Гэвин, — предлагает он и встает, принимаясь сбрасывать мокрую одежду, — теперь точно пора спать. В кровать Гэвина приходится практически нести, но Девять не тяжело — он только рад, если Гэвин подольше отдохнет. Аккуратно накрыв его одеялом, Девять несколько секунд проверяет список задач, переназначая приоритеты, размышляет, не поработать ли, не сделать ли несколько звонков, не зарядиться ли, в конце концов… Ему не хочется. Ему не хочется. Сбросив список, он забирается под одеяло и обнимает Гэвина за талию, придвигаясь поближе. Его тело теплое, волосы на затылке влажные, и дыхание становится все спокойнее и глубже — Девять почему-то приятно лежать так, просто отдыхать вместе. — Девятка? — сонно зовет Гэвин. Его голос вибрирует в грудной клетке, Девять чувствует его всем телом. — Ты спишь? — Нет. — Просто хотел тебе сказать… Он замолкает. — Что, Гэвин? — спрашивает Девять, когда пауза затягивается. — Я никогда вас не путаю, — едва слышно говорит Гэвин. — Ну, если ты вдруг парился из-за этого. — Я не парился, — тут же протестует Девять. Это и правда, и не правда: он не «парился», потому что не из-за чего тут париться, но мысль возникала в его разуме, и не так редко, как ему бы хотелось. Это… действительно сложный вопрос. Гэвин сжимает его руку, будто понимает, о чем он думает. — Вы даже пахнете по-разному, — говорит он. И повторяет: — Я никогда вас не путаю, жестянка. Он засыпает, а Девять так и продолжает лежать и думать: насколько это странно для такого андроида, как он, — взять и ни с того ни с сего влюбиться в человека. И — кажется — это не так уж и странно.