Фундаментальный спор

      Обычный среднестатистический демон преодолевает Путь восхождения за пять минут и тридцать секунд. Молодой и спортивный демон вроде меня может уложиться в две минуты. Так сказать, покрыть расстояние, что составляет всего-то два световых часа, если верить «Общему справочнику совершенно необходимых сведений», единым махом, даже не касаясь ногами радужных ступеней.              Но, увы, сегодня меня нельзя было причислить не только к молодым, но и даже к среднестатистическим, потому что от человеческого мира до холла общежития Высшей Академии Небесных, Адских и Прочих Потусторонних Наук я добирался аж целых десять минут, едва переставляя подгибающиеся при каждом шаге, натруженные за смену ноги. Радовало одно: повторение того, что случилось со мной сегодня, вряд ли возможно в ближайшие пару демонских лет: преддипломная практика моя кончена, а до настоящей работы в людском мире мне еще надо защитить выпускной проект. А это не такое уж легкое дело...              — Злого всевремения, — язык уже почти не шевелился, когда я здоровался с Демонским второго ранга Комендантом, прежде чем пройти — нет, протащиться, словно унылый слизняк, почти не поднимая ног — в закуток с лифтами. Тратить остатки энергии, что мне будет нужна еще для того, чтобы снять с себя одежду и образ и подобие и омыться перед тем, как отойти в бессознательное, на воспарение было бы чрезвычайно неразумно.              Между кнопкой вызова и моим пальцем как обычно промелькнула искра, и я как обычно «добрым» словом вспомнил Электрула и всех его подчиненных, наших чертовых общажных электриков, что только жарить спирт могут, а работать — не могут, а потом вспомнил еще большее количество «добрых» слов, когда лифт открылся передо мной, я вошел внутрь, и двери с лязгом падающей гильотины захлопнулись за спиной, отрезав мне все пути к отступлению. Потому что напротив меня стоял тот сын Создателя, которого и в обычный-то день далеко не каждый из обитателей Академии был бы рад видеть, что уж говорить обо мне и сегодня. Я нацепил самую вежливую из имеющихся в моем арсенале улыбочек, поклонился, торопливо поздоровался:              — Ваше всезнающительность наставник Пелиэль, позвольте сказать вам «доброго всевремения», — и замер, стараясь слиться с окружающей действительностью. Впрочем, это было не только уже поздно, но и в принципе бесполезно: ангел Пелиэль, глава кафедры Изучения всех противопороков, руководитель хора Добродетелей и самый занудный из всех наставников, никогда ничего не упускал из виду, будь это даже самое незначительное происшествие или создание.              — Злого всевремения, обучающийся Филотанус, — проурчал он в ответ, и от его вкрадчивого голоса, что проник не только в ту часть организма, что отвечала за слух и обработку поступающей информации, а в самую мою сущность, все волоски поднялись дыбом, а невидимый сейчас хвост поджался, словно у трусливого пса. Я сглотнул ставшую вязкой слюну. Вдох, выдох… На табло с изменяющимися цифрами этажей отображался только двадцатый, а мне нужен был шестьсот шестьдесят шестой. Шансов на благополучный исход поездки — ноль.              На то, что наша встреча с Пелем, как его все называли за глаза, обойдется лишь только приветствием, нечего было и рассчитывать. Пель никогда не упускал шанса оседлать любимого конька и скакать на нем до второго пришествия, а я сегодня был как раз-таки олицетворением той темы, на которую он так любил поговорить… И, зная меня самого, нечего было и думать, что я промолчу и не отвечу на его выпады. Так что день сегодняшний кончится либо разговором с деканом и отчислением практически выпускника из академии в лучшем случае или развоплощением — в худшем. Подумалось, что лучше бы я все же потратил последние крупицы энергии и вознесся бы так, своим ходом.              Тридцать первый этаж…              Пель сложил руки на груди, смахнув попутно с рукава белоснежного классического костюма невидимую пушинку, вздернул и так высоко поднятый подбородок и процедил сквозь зубы:              — Какое все же безобразие!..              Я мысленно застонал, опустил взгляд на носки моих собственных ботинок — смотреть на Пеля я бы не рискнул ни в какой день, — но перед глазами явственно вырисовывалась та «безобразная» картина, которую видел перед собой наставник: растрепанные, словно воронье гнездо, длинные темные волосы вместо уставного «хвоста», розовая рубашечка из вискозы с вырезом до самого пупа, а еще ниже — кожаные шорты, что едва прикрывали мне перед и зад, вместо формы. Голые волосатые коленки и апофеоз — черные сетчатые гольфики... Пожалуй, я даже немного понимал его реакцию.              — В таком виде. С таким мерзким запахом. От вас за пару световых лет несет похотью и развратом, обучающийся! — а вот тут он не прав. Я омывался совсем недавно. И пахло от меня клубничным человеческим мылом — моей любовью и слабостью. — Посмотрел бы на вас сейчас Создатель...              Пель замолчал, засопел гневно. Я едва слышно выдохнул и переступил с ноги на ногу. Пятьдесят пятый… Еще молчать и молчать. От того, как сильно я сжал зубы, заныли челюсти.              — Вам нечего сказать или вы не хотите говорить со мной вовсе? Считаете не по своему достоинству?              Шестьдесят второй… А я-то думал, что меня минует чаша сия и все обойдется, если я смолчу. Не тут-то было. Пель, видимо, понял, что чтобы не нарваться на его нотации, многие предпочитают молчать, и решил сам не просто вызывать, а вытягивать силой на разговор.              — Я проходил практику, наставник Пелиэль. И мой неподобающий вид — необходимость. Вы же знаете, что я обучаюсь на демона-инкуба, так что… — я прекрасно знал, что на мои слова ему плевать ровным счетом, но что мне было делать? Пелиэль дернул плечом раздраженно, набрал воздуху в грудь… Я прямо видел, как он заполняет свои легкие достаточным объемом, чтобы разразиться огромной тирадой. Отбросил чрезвычайно элегантным жестом назад прядь идеально разглаженных светлых волос, прибранных в прическу тоненьким нимбом… Ткнул в мою сторону пальцем и заговорил вновь, зычно, пробирая до самых печенок:              — Демоны-инкубы — самые мерзкие, самые… греховные. Самые… Ваша специализация, Филосантус, омерзительна. Таких как вы Создателю не следовало бы и сотворять! Как и прочих, кто вводит людей в омерзительные грехи! Чревоугодие. Праздность. Привязанность к вещам. Стяжательство!              Я вновь потоптался на месте, скрипнул зубами и прикусил кончик языка, давая себе последний шанс, но Пель придвинулся ближе, уперся пальцем мне туда, где у приличных людей обычно находится сердце, царапнув кожу ногтем, и я не выдержал:              — Вы не правы, наставник! Создатель поступил правильно, создавая нас. Потому как создав ангелов, а потом — демонов, он создал баланс. А баланс — залог существования мира! И без меня и таких как я…              Договорить Пель мне не дал. Он вновь фыркнул и заговорил таким тихим шепотом, что будь я сейчас в истинном обличье, рожки сами ввинтились бы обратно в череп, откуда появились перед совершеннолетием:              — Баланс… Баланс — ошибка создателя! Ему следовало бы не только не создавать баланса между грехами и добродетелями, противопоставляя их в равной мере друг другу, а не создавать грехов вовсе. И тогда бы все люди и прочие создания жили бы в мире и покое! Никаких соблазнов, никаких бед! Только чистота и покой! Ваши грехи приводят не к балансу, а к... злобе, убийствам, всяким катаклизмам!              Я его не понимал. Вот серьезно. Как и никто из наших. Все знали, кто и для чего создан. Все знали, что ангелам не жить без демонов, добру — без зла, а человеку — без обеих категорий, ведь только имея возможность быть одновременно и добродетельным, и грешным, и имея возможность выбирать между тем и тем, человек и живет. А не существует, как неразумное животное или растение. Пель же… Пель же отрицал все, что могло ввести во грех, даже если этот грех или не грех даже, а маленькую вольность допускал сам Создатель. И отказывался совершенно от всего, что позволяли себе другие демоны и ангелы. И люди… Абсолютный аскет и моралист. Через край, я бы даже сказал. И... наверное, немного сумасшедший даже по райским меркам.              — Ваша же специализация… И ваша практика… Вы же практикуетесь, если я правильно помню, в доме земной терпимости? Учитесь там всякому… О чем приличному созданию даже думать бы не следовало, чтобы не запятнать свое существо. А человеку — душу! Так вот, ваша практика — совершенно непристойное занятие. Как и ваш с позволения сказать костюм.              Усмешка непроизвольно расплылась на моих губах. Слава Создателю, что Пель не знал, в каком именно доме терпимости была моя практика. Иначе криков было бы еще больше. Или он вовсе бы развоплотился от возмущения. Ведь он и секс между мужчиной и женщиной не допускал, что уж говорить о содомском грехе.              — Секс. Самое глупое и омерзительное человеческое занятие! Когда он становится животным, теряет весь разум свой, всю свою суть! А вы… вы будете ввергать людей в это зло, топить их в своей черной...              Белой. И не в своей, а в их... Я оскалился еще шире и перебил его:              — Но наставник. Создатель придумал секс для продолжения рода. Вы сомневаетесь в гении Создателя нашего? — язвить, наверное, не следовало. Но когда я делал то, что следовало? Усталость, кстати, слетела с меня, как дым. Спор с Пелем — отличный источник энергии.              — Вот! — Пель поднял указательный палец вверх. — Вот именно что ради продолжения рода. А не каких-то там удовольствий. Людям следовало бы отказаться от удовольствий и… А вас всех переквалифицировать, уж если ты так настаиваешь на балансе, на какие-то иные грехи. Например, грех гордыни. Это было бы куда лучше, чем ваш блуд!              Я захохотал. Почему-то гнев Пеля вызвал во мне не желание поспорить с ним или отстоять свою позицию, не страх, как у прочих. А какое-то веселье и легкость. А еще... еще желание нет, не переспорить его, а… показать ему, чего он сам себя не пойми по какой причине лишил. Почему-то я был уверен, что он отказался от всего этого, ранее это и не попробовав.              — Вам смешно, обучающийся? А мне вот — не очень. Потому что я говорил и буду говорить, что…              — Бла-бла-бла! — это было нагло. Опять перебивать его, да еще и так некультурно. Но произвело должный эффект. Пель так и замер с открытым от неожиданности ртом. — Хватит, наставник. Вы говорили и говорите, и вашу говорильню наизусть знает не только вся Академия, но и последняя блоха на хвосте старого черта на сто десятом круге ада. Надоело!              Он смешно пошлепал губами, повел плечами, потряс головой, словно хотел вытряхнуть услышанное из сознания. Но ничего не сказал. Табло же показывало пятьсот восьмидесятый. Либо мне осталось жить несколько секунд, либо через несколько минут Пель выйдет из лифта вместе со мной. На что делать ставку? Ох, нет. Ведь азартные игры — тоже грех. Я фыркнул и посмотрел прямо в небесно-синие — ярче, чем у всех прочих ангелов, — глаза.              — Так вот, наставник… Надоело! И всем остальным — тоже. И знаете что… Ведь прочие только говорили вам о том, как вы не правы. Но не показывали. И в этом была их ошибка в споре с вами. Я бы хотел показать вам это. Именно показать. Что грехи не так уж и плохи. И что для баланса…              — Довольно! Вы… Как смеете вы, обучающийся, говорить о таких вещах? Как вы смеете предлагать мне такое? Да я поговорю с вашим деканом и вас… исключат. А потом. Потом...              — А почему нет? — я опять перебил его, но что мне было уже терять? — Мне кажется, вы просто не пробовали ничего, что так отрицаете. Может, настало время познакомиться с врагом поближе? Ведь разве осуждать без знания предмета — не грех ли тоже?              Пель замолчал, закусил губу. На шестьсот шестьдесят шестом, когда двери распахнулись, он вышел вместе со мной...              Длинный коридор, двери по обе стороны. Моя комната почти в самом конце. Я двинулся вперед, Пель последовал за мной. Все также молча. Замолкали и терявшие, явно, дар речи мои сокурсники, когда видели меня и самого строгого наставника за моей спиной. Хлопали или наоборот открывались двери, когда мы проходили мимо, а потом вновь все приходило в движение, а звук за нашими спинами напоминал морской прибой шелестом и ропотом. Да, это явная сенсация. И не дня, и не века, а всего периода существования Академии уж точно.              — Прошу, — я отпер замок и пропустил наставника вперед. А потом закрыл дверь, отрезая нас от остального мира. Пель замер на пороге, как-то то ли оробев, то ли, что было более вероятно, неприятно поражен эклектичным обликом моего жилища, больше похожего на комнату в третьесортном человеческом борделе, чем на обиталище приличного студента выпускного курса, и мне пришлось немного подтолкнуть его вперед, чтобы пройти самому. — Присаживайтесь, наставник...              Я обогнул Пеля, торопливо скинул на пол свои вещи — ворох из формы, людской одежды, сухих цветов — сам не знаю, к чему они мне и как тут оказались, — и чего-то еще, что совершенно неприлично звякнуло, и сделал приглашающий жест. Пель подошел к креслу, уселся на самый край, сложив руки на коленях.              — Так вот… — я подошел ближе, присел на корточки перед ним. — Наставник… Будем изучать предмет. Только извольте меня слушать, раз уж решились.              — Блуд? — он нахмурился, покусал губу. В глазах его был страх, но и любопытство. Словно у маленького ребенка, который впервые увидел что-то ему еще неведомое.              — Нет, — я усмехнулся. — Начнем с чревоугодия. — Пель дернулся, я рассмеялся и направился к «кухонному» закутку.              Вообще-то, ни ангелам, ни демонам пища не нужна, чтобы существовать. Но покажите мне того дурачка, что откажется от одного из способов получения удовольствия? Тем более, что Создатель не против того, иначе он бы не наделил нас возможностью пользоваться образом и подобием. Ну вот Пель. А больше таких и нет. Я же дурачком не был и удовлетворял свои гастрономические пристрастия безо всяких раздумий и метаний.              В моих запасах после недолгих поисков обнаружилось немного свежей клубники, парочка шоколадных трюфелей и бутылка прохладного в меру шампанского — не самого дорогого, но мною нежно любимого, — и со всей этой добычей и еще и бокалами я вернулся к Пелю. Он посмотрел на меня, как будто у меня вместо рогов выросли дубы и появились слоновьи уши. Я вновь усмехнулся.              — Не переживайте, наставник… Я вас не отравлю, — сгрузив свою ношу на небольшой кривоногий столик, на крышке которого была нарисована весьма фривольная картинка, изображающая двух пьющих в обнимку юношей, я склонился к Пелю. Он сидел прямо, словно был привязан к палке, на самом краешке кресла, готовый, судя по всему, в любой момент вскочить и убежать. Я осторожно надавил на его плечо, заставляя откинуться назад. — Вот так... Расслабьтесь. Руки можно положить сюда...              Он покорно устроил их на подлокотниках, сел поглубже, выдохнул. Я поднес к его губам клубничину. Она пахла летом, немного страстью и сладостью. И я был уверен, что Пелю она понравится.              — Открывайте ротик… — мазнуть по губам, дать ему откусить немного. Сок потек на пальцы, и я едва удержался, чтобы не облизать их. — Нравится?              Пель равнодушно повел плечом. Так, первая часть плана провалена. Или ему просто не по вкусу клубника. Я подцепил конфету, что моментально начала таять в пальцах, и теперь поднес ее к губам моего подопытного.              — Тогда конфетку?              Кому в здравом уме может не понравиться трюфель? Из настоящего бельгийского шоколада от знаменитого шоколатье Фредерика Блонделя? (Украдено прямиком с витрины его известного на весь мир кафе.) Пель проглотил лакомство так равнодушно, словно я дал ему кусок льда. Что-то тут явно было не так. Я пристроился на корточки перед ним, коснулся кончиками пальцев его коленок. Потом погладил бедра. Сверху вниз, чуть сминая ткань его идеально разглаженных брюк. Пель даже не вздрогнул. Ага, вот оно что! Нимб все еще сиял в его волосах.              — Нет, так дело не пойдет, наставник... — я понял, почему он так равнодушен и к моим угощениям, и к касаниям. — Вы же сами согласились, так что… Извольте включить образ и подобие. Иначе это нечестно!              Он поерзал, скривил губы. А потом как-то обмяк в кресле. И тут же застонал глухо. Облизал губы, причмокнул. Пробежал пальцами по мягким подлокотникам, потом покосился на мои руки, что все еще лежали у него на бедрах.              — Так-то лучше. Давайте-ка еще раз! — я улыбнулся и встал, чтобы откупорить шампанское. Похоже, я пробил брешь в этой стене.              Шампанское Пель пил маленькими глотками, жмурясь, словно кот и фыркая, видимо, пузырьки щекотали нос. Я кормил его с руки клубникой, и когда его губы касались моей ладони, по всему телу бежали табуном мурашки. Очередную конфету я подал ему губами, склонившись к нему. Пель замер. Я чувствовал его дыхание на своем лице. Горячее, живое. Почти что человеческое. И… жадное. Похоже, этот ангел очень долго был только ангелом и теперь будет нагонять упущенное со всей страстью…              — М? — протянул я единственное, что мог сказать с зажатым в губах трюфелем. Приблизился еще. Пель прихватил конфету с другой стороны. Съели мы ее в жарком поцелуе, измазавшись чуть ли не до ушей.              — Это… весьма... недурно, — Пель шумно дышал, облизывая губы и глядя на меня, когда я отстранился и принялся запивать шоколад прохладным шампанским.              — Только недурно? Или это восхитительно? — я не стал пока спрашивать его о поцелуе, чтобы не спугнуть, лишь о еде. — Грех чревоугодия, когда он умеренен, не так уж и плох, верно?              Пель поколебался немного, а потом все же кивнул. Я мысленно поставил рядом с одним из пунктов своего плана галочку.              — Пожалуй, вы правы… Обучающийся. Но только в умеренности. И это не противоречит, пожалуй, даже моим принципам. Ели говорить об умеренном упортебле... употреблении… — он вновь поднял вверх указательный палец, скосил глаза к носу. Видимо, захотел опять побыть строгим наставником, но, увы, на неподготовленный организм шампанское легло куда мощнее. И Пель был уже изрядно пьян. Впрочем, я этому мог только порадоваться.              — Еще бокальчик? — я налил ему еще игристого, пристроился на ручке кресла — Пель уже вольготно раскинулся в нем, склонившись на сторону и вытянув ноги, — и принялся играть его волосами. Нимб пропал, когда Пель включил подобие, и теперь ничто не сдерживало шелковые пряди, что сами льнули к рукам. Я принялся наматывать их на пальцы, словно украшая себя дорогими кольцами. Потом потянул осторожно. Пель заурчал, закрыл глаза. Похоже, ему было приятно. Рука моя скользнула к затылку, помассировала его, потом опустилась к шее, забралась за воротник костюма… Кожа у ангела оказалась чертовски горячей, пожалуй, даже жарче моей.              — Что вы… делаете… обучающийся? — Пель чуть не выронил уже пустой бокал из руки, я перехватил его, поставил на столик. Не хотелось бы выковыривать потом хрусталь изо всех мест. Склонился прямо к уху наставника и, прихватив его за мочку губами, тихо прошептал:              — Перехожу к блуду.              Пель замер, рвано выдохнул, а потом покорно подставил мне шею. Похоже, я получил разрешение на дальнейшие действия.              Тело Пеля, когда я ласкал его, откликалось со всей возможной страстностью. Он ерзал, глухо стонал, сжимал подлокотники, хватал меня за руки, за волосы. Я чувствовал, как пульсирует кровь в его венах, когда целовал его. Губы, щеки, шею, ключицы… И сам сгорал от страсти, наслаждаясь этим откликом на мои действия. Похоже, практику я прошел не впустую — инкуб из меня вышел вполне неплохой.              — Обучающийся Фило… Фил! — глухой стон поднял опять все мои волосы дыбком. Да и не только волосы. — Что вы?..              Моя рука как раз добралась до паха Пеля, расстегнула молнию на его брюках и теперь властно и, я надеялся, умело, поглаживала уже напряженный учительский член. Я замер.              — Ввожу вас во грех, — честно признался я. — Мне остановиться или продолжать?..              Ответом был неуклюжий толчок в мою ладонь. Я усмехнулся, сполз вновь на пол, потянул Пеля чуток на себя, развел его бедра. Облизнулся, предвкушая второе любимое после клубники лакомство. Коснулся губами головки, потом пощекотал языком дырочку, снимая первую каплю смазки...              Почувствовал руку в своих волосах. Дрожащую, горячую. И услышал почти что звериный глухой стон. И вновь толчок — и член проскользнул мне в рот глубже. Я не был против, наоборот, сам насадился на него, впуская прямиком в горло.              — Фил! — имя мое прозвучало сейчас из его уст совершенно фантастически.              Я ласкал его долго. То замедляясь, то ускоряясь. Иногда сжимая основание члена, чтобы не дать ему кончить. Лизал, сосал, очерчивал каждую венку. Прихватывал и тянул кожицу, и тогда Пель рычал и почти драл ногтями обивку кресла. Целовал не только член, но и мошонку, и даже добрался до входа в анус, спустив с наставника штаны. И трахал его языком, ввинчиваясь туда, а потом и пальцами. Чем хорошо ангельское тело, так это тем, что подарить наслаждение ему можно, а вот причинить боль — почти что нет. И даже первый раз у Пеля должен был быть полон только наслаждением.              — А теперь кончайте, наставник! Давайте! Покажите, на что вы способны, — я посмотрел на него — взгляд его был сейчас совершенно безумный, — вновь заглотил член. Сделал несколько возвратно-поступательных и тут же почувствовал, как мне в горло начинает бить сперма, а сам Пель выгибается в кресле, чуть ли не ломаясь. Ура!..              — Обучающийся… — Пель заставил посмотреть на себя, потянув меня за волосы все еще дрожащей рукой чуть погодя. Я встал, вновь устроился на ручке кресла, склонился к нему. От Пеля пахло его нелюбимым блудом и клубникой, а сам он был похож на расплывшуюся медузу. Ну или очень довольного котяру.              — Да, наставник? — я не представлял, что он может сказать после того, что я с ним сделал. Но думал, что он признает, как был не прав. Под моими пальцами билось рвано его сердце и вздымалась высоко грудь. Я прихватил Пеля за сосок прямо через рубашку, и он вновь заскулил.              — И все же… этот ваш наряд… совершенное безобразие… Приказываю вам избавиться от него немедленно!              Я тихо рассмеялся. Кажется, кто-то хочет еще подробнее узнать о грехе блуда.              — Как скажете, наставник. Как скажете… — я цапнул игриво Пеля за губу, встал и решительно сорвал с себя рубашку. Похоже, в этом фундаментальном споре победа вышла за мной.