фриссон твоих слез.

Рей будит продолжающий вибрировать на прикроватной тумбочке мобильник; его включенный экран разрезает напополам мрак, собранный в ночные толстые шторы и однотонные стены комнаты. — Да, — она прижимает к груди теплое одеяло, нагретое уже давно спящим телом; на мгновение комок тошноты подкатывает к глотке, а затем заменяет место застывшему мурашками на коже страху. — Я слушаю. — Рей, я только что узнал, что из лаборатории времени пропали запрещенные архивы. — Голос на том конце провода уставший и какой-то грустный. Рей узнает этого человека в первые же секунды: даже по вздоху в начале, даже по этому шумному молчанию и «э» между словами. Она сжимается всем телом, потому что так давно не слышала и не видела его; с тех пор, как ее выпустили, она успела только оформить опекунство и приобрести дом. Женщина не думала, что после всего брат — ее строгий и разочаровавшийся в своей сестре брат — когда-нибудь осмелится набрать ее номер. — Рей… Пожалуйста, скажи, что это не ты. — Я… Я… Она не может этого сказать; все ее слова застревают в горле и режут изнутри; вместо капель крови — соленые слезы, собравшиеся в уголках глаз. И кажется, что тот самый комок тошноты — это лишь неумело слепленные вместе «привет», «прости», «я так скучала» и «я люблю тебя». Рей чувствует себя китом, выброшенным на берег. — Рей… Просто соври. Хотя бы соври. — Это не я. Закусанная до боли губа; одеяло, скомканное в руке и прижатое к груди с бешено бьющемся внутри нее сердцем; закрытые глаза, задушенный гордостью крик и простуженная печаль, слезами оставленная на покрасневших щеках. Рей сжимается также, как сжимаются и уменьшаются в размерах звезды перед тем, как взорваться. — Рей, пожалуйста. Я прошу только об одном: думай, когда что-то делаешь. И… Береги себя. Пожалуйста. — Хорошо, — это «хорошо» будто сшито из пролившихся слез и вздохов, похороненных на губах. Вместо такого желанного «я скучаю» слышится лишь пустота. Рей подносит экран телефона к лицу, смотрит на сброшенный ее братом звонок и понимает, что даже не отважится набрать ему снова. Она знает, что виновата сама, знает, что ее действия повлияли не только на нее, но и на всю семью. Знает. Но, черт возьми, даже сейчас она не может остановиться, не может бросить все то, что было начато еще семнадцать лет назад. Рей прекрасно осознает, что ее брат просто защищает свою семью от правительства, просто делает все то, что сделал бы любой другой, желающий жить как все человек. Он не может общаться с ней так, как это было раньше. Он просто хочет построить будущее для своих детей, и это нормально. А она — то, что может перечеркнуть другие жизни лишь одним своим существованием. Рей тяжело вздыхает, пряча чувства за маской безразличия. И, прикрыв глаза, выключает телефон. «Береги себя», словно заевшая пластинка, снова и снова проигрывается в ее голове. — Я буду. «Беречь то, что мне важно».

***

— Ты уверен, что мы не побеспокоим Рей? — Ты уже стоишь на пороге нашего дома, так что, я умоляю, тебя… Поздно об этом думать. Каждое слово Тима отдает сарказмом, но все, что и может заметить Вин, так это «нашего дома». Он качает головой, давая понять, что согласен с прозвучавшим ранее высказыванием, но, черт возьми, это «нашего», а не «ее» назойливо крутится в его голове круговоротом черно-белых клавиш. Тим открывает дверь, пропуская вперед Вина и пса, весело машущего хвостом и с интересом мотающего головой из стороны в сторону. — О, вы наконец-то пришли, — Рей, будто по команде, радостно выбегает из кухни и встречает пришедших парней на пороге дома; она выглядит действительно счастливой, любая ее улыбка похожа на летние закаты — от нее всегда становится тепло. — Я уже вас жду, проходите. — Здравствуйте, — Вин приветливо улыбается, параллельно пытаясь избавиться от кед на ногах. — Ты запутался в собственной обуви… — Тим тяжело и как-то устало вздыхает, присаживаясь и помогая Вину разуться. Он аккуратно облепляет пальцами чужую ногу и медленно развязывает грязно-белые, пропитанные дорожной пылью, шнурки. Рей же застывает на месте, сначала изучая лицо смущенного и готового сгореть на месте, прямо на пороге их дома, Вина, а затем переводя взгляд на сосредоточенного, ни чуть не чувствовавшего неловкость Тима. «Такие милые…» — и удивление сменяется на улыбку умиления. — Рей, я пока провожу Вина к себе в комнату, хорошо? — Да, конечно, — Рей согласно кивает, вытаскивая из духовки сделанный на десерт клубничный пирог, — я позову, когда всё будет готово. Тим не отвечает, лишь кивает головой вместо произнесенного «да». Он быстро хватает Вина, только что отцепившего Еву с поводка, и тянет за собой, словно тот — упертый, явно не планирующий сегодня передвигаться осел. — Ничего страшного, если Ева останется одна? Ничего не случится? — Боже, да что может случиться. Здесь нет ни одной ценной вещи, так что она даже ничего не сможет разбить. Правда, прекрати так сильно волноваться. С ней уже давно все хорошо. Тем более, здесь моя ма-… — привычное Вину выражение чужого лица сменяется на испуг и непонимание, — Здесь Рей. Пойдем уже, бесишь! Тим крепко и как-то совсем агрессивно вцепляется пальцами в чужое запястье. Вину становится немного больно и неприятно, в груди загорается чертовски сильное желание скинуть чужую руку, но он тушит его одним-единственным «ему самому сейчас не так уж и сладко». Дверь тимовской комнаты с грохотом закрывается за ними. И Вин и сам не понимает, как оказывается прижатым к ней, ощущая холодную ровную поверхность костлявыми, выпирающими назад лопатками. Тепло чужого тела, прижимающегося к нему, заставляет расслабиться и подчиниться. Он уже не контролирует тимовские руки, что сжимают его плечи и еще сильнее впечатывают спиной к двери; не контролирует себя, когда обнимает в ответ и старается прижаться еще сильнее, хотя, кажется, между ними не осталось даже миллиметра свободного пространства. Слова, так и не договоренные до конца, задыхаются между поцелуями, застывают где-то между тяжелыми вдохами и выдохами. Эти поцелуи пахнут горными вершинами, потому что также, как и на высоте Эвересте, у них обоих больше не хватает воздуха; и дышать приходится еще сильнее, еще глубже, хватая ртом воздух в попытке не задохнуться. Становится жарко, но не из-за вечернего солнца, уже постепенно прячущегося за горизонтом. Тим буквально ощущает, как начинает плавиться его кожа там, где ее касаются чужие пальцы: плечи, кисти, поясница. Тим уже не может ничего понимать, когда чувствует, что виновские руки сеют, словно семена одуванчиков, прикосновения на его спине: сначала совсем ласковые, неуверенные и будто эфемерные, а затем — грубые, сменившиеся на страстные и говорившие о желании обладать. — Я не могу больше… — Тим прячет покрасневшее лицо за ладонями и утыкается носом в чужую шею, уже сто раз испачканную поцелуями. — Сам же все начал, — Вин слабо улыбается и пытается прийти в себя; он не понимает, как это происходит, не понимает, что делает. Да и понимать, если честно, не очень хочет. Ему легче жить так — будто завтрашнего дня и не будет вовсе; ведь до встречи с Тимом каждый его новый день был вчерашним. — Да… Потому что я скучал. Это звучит настолько искренне и грустно, что Вин с трудом находит, что можно было бы ответить. — Мы виделись вчера же. — Да, я знаю, — Тим продолжает бубнить, касаясь губами виновской шеи, — но… Я не представляю, что буду делать, если ты пропадешь хотя бы на неделю. «Хотя бы на неделю». Эта фраза расколотым стеклом проходится по его венам и артериям, вскрывая эти русла рек изнутри. — Тим… — Вин зовет тем самым голосом, которым врачи сообщают о смерти; врач и пациент в одном лице. — Я… — Не знаю, что буду делать, — Тим будто бы теряется в своих мыслях, не давая Вину продолжить, — если ты решишь меня бросить. Да, я знаю, что мы не встречаемся, но я хочу попробовать… Правда. Вин прикрывает глаза, не в силах больше выносить это все. Каждое слово Тима — пропитанные ядом пули, попадающие прямо в сердце; этот яд, этот чертов метанол растекается по организму, пропитывается в каждую клеточку. Он не понимает, как можно утонуть в комнате, полной кислорода, но это именно то, что он сейчас делает; и легкие разрывает от нехватки воздуха. Вин, честно, не в курсе, нормально ли, когда горько становится не только на корне языка, но и внутри — во всем, черт возьми, теле. Будто ты та самая бочка с дегтем. — Я пойму, если ты не захочешь… Да, я знаю, что я не лучший вариант и вообще… — Замолчи, — виновские ладони на его щеках; они смотрят друг другу в глаза и кажется, что это два абсолютно противоположных циклона, и вот-вот начнется шторм, — не говори подобное больше никогда, хорошо? «Ты, блять, моя причина, по которой я почему-то так сильно хочу жить, но умираю каждый раз, когда ты просто берешь меня за руку», — Вин не может произнести это вслух сейчас и вряд ли когда-то сможет в будущем. Некоторые фразы никогда не приобретут статус «сказанных». — Но давай пока не будем зацикливаться на этих статусах. Я не хочу приписывать себе какие-то понятия, прошу. Давай просто делать то, что мы действительно хотим. — Хорошо, — Тим кивает головой. Вин мягко целует его в нос и прикрывает глаза, понимая, что в его руках сейчас самая настоящая — непонятная другим, но такая важная лично для него — вселенная. Он не понимает, почему они не встретились раньше. Все могло бы быть иначе. Они могли бы быть счастливы всегда, а не с перерывами на уколы боли.

***

— Спасибо большое за ужин, Рей. Было очень вкусно. Рей слабо улыбается. Она выглядит уставшей, но все еще продолжает делать вид, что все хорошо и что она полна сил и энергии; ее красные до сих пор из-за плача глаза выдают настоящий настрой, но почему-то никто не решается спросить, что произошло. Наверное, это все-таки слишком личное. — Я рада, что тебе понравилось, Вин. Приятно слышать такое. Вин встает из-за стола вслед за Тимом, который помогает убрать испачканные в пасте и клубничном джеме тарелки и сложить их в раковину с уже льющейся там водой. Видимо, Рей настолько закрутилась с готовкой, разнервничалась из-за желания произвести хорошее впечатление на друга своего приемного сына и просто-напросто устала, что забыла о кране. Тим на всякий случай проверяет духовку и с облегчением вздыхает, когда понимает, что та все-таки выключена. — Рей, я провожу Вина до остановки, хорошо? — Тим закрывает кран и поворачивается лицом к женщине, бросая на нее так и говоривший «пожалуйста» взгляд. — Не нужно… — она встает с места и машет кухонным, зажатым в ее руке полотенцем в воздухе. — Что? — Я говорю, что Вин вполне может остаться у нас. Зачем идти куда-то? Уже довольно поздно. — А-а-а… Да-а, хорошо, — Тим заторможенно пытается придумать и сказать хоть что-то; он с удивлением смотрит то на стоящего уже на пороге их кухни Вина, кажется, в любую секунду готового отправиться в отель, то на Рей, не понимающую причину тимовского изумления. — Вин… Останешься на ночевку? Тим и подумать не мог, что когда-нибудь скажет подобное. Совсем недавно они недовольно косились друг на друга в приюте, сбегали из него, лечили подобранную на асфальте собаку, потом долго целовались, пытаясь отдышаться и понять кем они друг другу являются, а сейчас уже собираются спать в одной постели. Вину не остается ничего, кроме как смущенно кивнуть головой и еле-еле выговорить, брошенное на выдохе «спасибо». Он не понимает, почему эта женщина настолько добра, почему позволяет Тиму, собственно, делать все то, что он хочет; и даже то, что он подсознательно желает, но сам не понимает или отказывается понимать. Солнечный дом. Не иначе.

***

— Где Вин? — уже заканчивая с уборкой на кухне, Рей выглядит совершенно измученной. Она отказалась от помощи и прогнала парней наверх, развлекаться и проводить время вместе, но, видимо, через десять минут мытья посуды и сама была уже этому не рада. — Остался в комнате. — Да, точно… — она кивает головой; ее взгляд затуманен усталостью и желанием поскорее прилечь на постель и уснуть. — Надо еще застелить ему кровать. — Застелить кровать? Но моя кровать застелена… И Рей начинает смеяться; как-то совсем по-детски: искренне и громко. Она прикрывает лицо ладонью, но все равно не может остановится. — Почему ты смеешься? — Так ты все это время планировал, что будешь спать с ним в одной кровати? — Рей не может спрятать свою улыбку; она настолько рада, что все-таки решилась забрать этого парня к себе домой, что нашла в себе силы заботиться о сыне своей первой и последней любви. — Так вот почему каждый из вас так сильно смущался. А ты вообще испугался и напрягся, когда я это предложила. Тим выглядит потерянным. Он почему-то и подумать не мог, что Вин вполне может устроиться в любой другой комнате, которых в этом двухэтажном доме, кстати, хватило бы на целую стандартную семью. — Но, если хотите, конечно, можете спать вместе. Мне все равно. Если вам так будет комфортнее, то оно и к лучшему. Она пожимает плечами, вынуждая Тима смущенно бросить «будем спать вместе». Он настолько чувствует себя неловко, что готов провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас. У него буквально сводит все тело; кажется, что конечности выворачивает в какое-то непривычное для них, совершенно неестественное состояние. Он быстро убегает обратно, на второй этаж, стараясь скрыть смущение, что пробежало по его лицу и застыло там румянцем; он непривычно громко топает ногами по лестнице, видимо, стараясь как можно быстрее скрыться с чужих глаз. Рей по-доброму хмыкает ему вслед. «Такой же, как ты. Действительно. Я скучаю...», — она прикрывает глаза и думает о том, что ей стоит спрятать архивы собственных наработок как можно лучше; до того, как в этот дом вломится сила правительства и обыщет каждый существующий в пространстве уголок. Она понимает, что стала проблемой всей своей семьи, но… Есть вещи, от которых невозможно отказаться просто так: например, от людей, которых ты очень любишь и от работы, в которую было вложено семнадцать лет твоей жизни. Она вытирает последнюю тарелку и ставит ее на полку, пока Тим ждет Вина из душа, нервно поджимая под себя одеяло.