фриссон твоих слез.

Тим стаскивает через голову защитную, отражающую свет, экипировку и ловким, уже привычным, выработанным до автоматизма за эти пять лет движением складывает ее в белый ящик с лежащими там ровной стопкой тех же самых, но уже использованных за неделю защитных костюмов. Вслед за костюмом идут защитные желтые очки, расположившиеся почти на все лицо, и сделанная из прочного материала на заказ маска. Тим тяжело вздыхает, наконец освободившись от полного набора экипировки и покинув зону, наполненную излучением; излучением от потоков бесконечности и временных петель, по ошибке созданных внутри этого помещения. Тим, переодетый в легкую черную футболку и шорты, шагает по знакомому уже как пять лет коридору; полумрак, созданный горящими через одну тусклыми лампочками напоминает то самое состояние, в котором Тим пребывает уже целых пять лет — после смерти Вина. Он старается не вспоминать этот отрезок своей жизни, но тот все равно снится ему по ночам, заставляя просыпаться в холодном поту и со сбитым, будто поставленным в темпе «аллегро» дыханием; чужие «00:00:00» до сих пор стоят перед глазами, будто белой, эфемерной для других, пеленой поселившись на глазах. И что бы Тим не пытался сделать, все всегда возвращается к одному: к той самой кровати, где пахнет алкоголем и одиночеством, где на матрасе лежит мертвое тело, а за окном утреннее солнце и птичьи голоса — будто ничего не произошло. Тим курит воспоминания, и этот ядовитый табак убивает, травит и пропитывается в нежную кожу; он копается в своей голове, словно в бумажном альбоме с фотографиями, на страницах которого отпечатками боли оставляет свои слезы; вспоминать раз за разом и придумывать себе будущее — высший верх мазохизма, в котором он предпочитает выживать. Заходя в освещенную белым светом комнату, Тим прикладывается лбом к холодному стеклу стоящей в центре помещения капсулы. Его пальцы оставляют потные отпечатки на прозрачной поверхности; губы пачкают стекло поцелуями, отравленными темно-синей тоской и дождливой печалью, что уже давно стали лейтмотивом тимовской жизни. Тим с ощутимой физической болью набирает в легкие как можно больше воздуха — для того, чтобы просто-напросто не задохнуться в море всех тех слов, что осенней грязью мешаются в голове. От них становится так чертовски противно; его мысли — это то самое место, где параллельно друг другу стоят «я спасу тебя» и «я не в состоянии это сделать, прости», где надежда на постоянной основе ведет борьбу с отчаянием. Тим поднимает глаза и внимательно, будто видит в первый раз, осматривает эти длинные, уже давно не белые, дошедшие до запястий своей длиной волосы; эти закрытые глаза и замеревшие в непонятной своей эмоцией ухмылке тонкие, теперь выглядевшими еще более бесцветными, губы. Ему так хочется разбить это чертово защитное стекло и быть тем самым человеком, который раз в неделю ухаживает за Вином — просто быть Рей. Но они оба понимают, что Тиму еще не хватает опыта работы со временем и капсулами времени, поэтому ответственность за многие вещи лежит на ушедшей с поста ученого лаборатории времени Рей. — Ты здесь? — вслед за зашедшей в помещение Рей хлопает входная дверь. Она понимающе улыбается, наблюдая за тем, как Тим с некоторой неловкостью во взгляде отодвигается от защитного, до сих пор хранящего отпечатки его пальцев и губы стекла. Рей прекрасно знает, насколько тяжело смириться с тем, что человека, который был тебе так дорог, больше нет; и она, честно, до сих пор не может поверить, что матери Тима больше не существует, что все, что от нее осталось — это фотографии, то бесящее тире между годами на сером булыжнике и воспоминания, до сих пор будоражащие сознание. — Ты закончил уже с регулировкой временной петли? — Да, — Тим качает головой, понимая, что потратил пять лет своей жизни на разработку универсальной временной петли совместно с Рей, что, в свою очередь, провела семнадцать (а теперь уже куда больше) лет в попытке совершить парадокс. — Я, правда, надеюсь, что это сработает. — Знаешь, Тим, эта разработка не помогла твоей матери. Я не смогла вернуть ее к жизни. Тогда я была молода и импульсивна, и именно поэтому не понимала, что создание такой временной петли может занять чертовски много времени, — Рей присаживается на стоящий рядом с рабочим белым столом стул, поворачиваясь лицом к замеревшему возле капсулы времени Тиму. — Я работала в заключении семнадцать лет под присмотром правительства, вела свои записи, которые они хотели забрать у меня, думая, что эти архивы принадлежат им. Но я все равно забрала все, что было моим. Так что тогда, когда уже почти все готово, не стоит падать духом и думать о плохом. Слышишь меня? — Да, я понимаю. Я просто… Что, если это не сработает?.. Тим чертовски сильно привязался к Рей за это время; она была тем самым человеком, который дал ему надежду, потратил все свои деньги на покупку помещения и обустройку его под лабораторию, убил все свои силы и нервы на создание временной капсулы и универсальной временной петли, которая могла бы вернуть Вина к жизни. В первые же дни после смерти Вина Рей сделала невозможное: она заключила чужое тело в созданную ей же капсулу времени, не давая ему окончательно умереть; создала некоторое подобие анабиоза. Рей часто говорила: «Я не смогла спасти твою мать, но я обещала спасти тебя, Тим. Значит, эта разработка должна помочь хотя бы тебе». Теперь Тим понимал, почему в последнее время, перед смертью Вина, Рей так часто пропадала в своей комнате: она просто продолжала работать, наконец получив свои архивы обратно. — Двадцать два года были прожиты не зря, Тим. Это должно сработать. Верь мне, прошу… Веришь? — Верю. И Тим обнимает женщину, которая за это время успела стать ему родной; утыкается носом ей в шею, чувствуя, как ее дряблые, начавшие стареть руки обнимают его в ответную, даря частичку спокойствия и надежды, так необходимой в последнее время; от нее пахнет лавандовым порошком, дорогими духами, потоками времени, из-за которых Рей внешне стареет быстрее других, не связанных со временем людей, а также материнским теплом и горячим какао, принесенным в кровать одним морозным утром. В ее руках быть просто-напросто уютно; эти нити любви, подобно змеям, обвивают их двоих. — Просто верь мне, Тим. Тим с верой в сердце качает головой вверх-вниз.

***

Потоки времени словно каплями рассыпанной по воздуху оранжево-желтой акварели бьются об поток и кафельный, защищенный «обратимой энергией» пол, ударяются об защитное стекло временной капсулы с лежащим там Вином и оставляют на гладкой поверхности вмятины. Время, созданное этой универсальной петлей, пытается, словно по градиенту концентрации, попасть туда, где его нет — рушит защитное стекло, рвет апаратуру, созданную Рей, и проникает в тело лежащего в этой капсуле парня, медленно закрывающего и открывающего глаза. — Не смей! Рей хватает Тима за руку, пока за ее спиной раздаются взрывы и шум рушащегося из-за потоков энергии потолка: его ошметки, падающие вниз, медленно, но верно уничтожают лабораторию. Ее седые волосы развиваются в разные стороны, переплетаются с потоками энергии, словно с лентами табачного дыма, и завязываются в своеобразный узел. Все это напоминает химическую реакцию натрия с водой; но они далеко не за пределами пробирки, а прямо в ее эпицентре. У Рей трясущиеся руки, покрасневшие глаза с лопнувшими из-за приложенных усилий капиллярами и слезы, застрявшие внутри. Она смотрит на лицо напуганного и явно не знающего, чем все это закончится Тима и слабо улыбается. Фраза «прощай, пусть все будет у тебя хорошо» застывает на ее губах, не желая принимать статус «сказанной»; она медленно, совсем нежно убирает чужую руку от временной петли и направляет свою энергию внутрь образовавшейся, созданной с помощью времени и технологий, дыры. Она знает, что очень скоро здесь будет отряд правительства; знает, что такой всплеск энергии не может пройти бесследно. И именно поэтому она не находит ничего лучше, чем использовать свою энергию для временной петли; все это делается лишь с одной целью: защитить Тима и позволить ему прожить эту жизнь счастливо. Так, как она не смогла. С первого дня, все эти пять лет Рей шла к этой цели, зная, чем все закончится. Она успокаивала Тима, давала ему надежду и дарила действующие подобно настойке валерьяны объятия, когда сама запивала свою боль зеленым чаем и слезами по ночам. Пять лет подряд она отбивала нападки правительства и обыски в своем доме, пять лет подряд она работала, не покладая рук, потому что знала, что это ее задача — подарить Тиму счастливую жизнь. И плевать, если чужое счастье будет равно ее смерти. — Тим, хватай Вина и уходите! Ее голос мешается с потоками энергии, что продолжают впечатываться в стены, медленно съезжающие вниз. Тим настолько привык доверять Рей, что не задает лишних вопросов, а лишь согласно кивает головой и резким, достаточно грубым движением вытаскивает хватающего его за руки Вина из капсулы; та же вся пробита ярко-желтыми лентами, будто пытающимися окончательно привести инородный для этого мира предмет в негодность. Рей буквально создала парадокс, сделав дыру во времени. Она не знает, скажут ли ей потомки «спасибо»; она об этом и не думает — в ее глазах лишь слезы, а за ними — силуэт удаляющегося со своим парнем на руках человека, что стал смыслом ее жизни в эти последние пять лет. «Он стал таким взрослым», — Рей улыбается еще шире, понимая, что вертолеты настигают ее поставленную в лесу лабораторию. Рей не слышит шум за своей спиной, а затем звуки раций и голоса сотрудников правительства. Не хочет слышать, что секундная стрелка больше не тикает, а ее сердце отбивает ритм. Она совершенно не хочет слышать то, как звучит конец. Ее конец. Универсальная временная петля разрывается, когда Рей убирает свою руку и смотрит в глаза людей с пистолетами времени в руках. — Вот мы и встретились, сотрудник Рей. — Я больше не сотрудник правительства, офицер Мин. Все еще ищете со мной встречи? Она печально хмыкает, пытаясь быть сильной, но понимает, что тяжело не дрожать под дулом пяти пистолетов времени, направленных на нее. Запрещенное для гражданских оружие, использующееся сотрудниками правительства только в моменты казни, сейчас направлено на нее. Оружие, что отнимает оставленное для жизни время. Рей знала, что так закончится. И именно поэтому не дала Тиму направить свою энергию. Просто боялась — боялась, что в таком случае придут за ним. Вслед за выстрелом на ее запястье кровавыми лентами рисуется «00:00:00»; пять дырок, отдающих оранжево-желтым, что навсегда останутся памятником преданности на ее старом, упавшем на разбитый энергией пол теле. Время, которым она пыталась управлять и на которое потратила столько лет своей жизни, убило ее; любовь, которой она была предана всю свою жизнь, убила ее. Плохой конец хорошей истории; на вкус как зеленый чай с персиками и лимоном, который она так любила. — Сотрудник 001, передаю, объект найден и обезврежен. Временная петля удалена. Но Рей уже этого не слышит. Она рада, что умирает с воспоминаниями в сердце и любимым лицом перед глазами: вот Тим снова улыбается ей, вот он пьет сваренный ею какао, а вот хвалит пасту, приготовленную на ужин. Она научила его многому, передала все свои знания, потому что хотела жить хотя бы в его воспоминаниях. Рей умирает с играющей на лице улыбкой, потому что хочет запомниться в глазах этого мира, сломанного ей же, такой — доброй милой девочкой восемнадцати лет, что улыбается своей первой любви и еще не знает, что ее ждет; хочет, чтобы этот век стал ее; хочет, чтобы ее такой взрослый, но навсегда маленький для нее, мальчик просто был счастлив.

***

Два года спустя. Вин медленно, но уверенно перебирает между пальцами толстую черную ткань тимовского галстука. Тим же, одетый в строгий черный костюм, выглядит слегка напряженным, внимательно наблюдая за действиями своего парня; его взгляд будто в слоумо скользит сначала по длинным пальцам, закручивающим черные ленты галстука в правильном направлении, по венам, выступившим на руках, по длинной загорелой шее и тонким бесцветным губам, по которым Тим скучал целые пять лет. — Чего так смотришь? Такой красивый? — Смертельная красота. — С сарказмом бросает Тим, понимая, что его все-таки застали за столь пристальном рассматриванием; сердце бешено бьется в груди, будто стараясь разбиться об ребра, а лицо Вина — картинка с поставленной на максимум «виньеткой». Безумно красиво. И Вин улыбается, понимая, что эти шутки со «смертельным» навсегда останутся для них чем-то личным и совершенно непонятным для других. То, что они пережили, покажется другим какой-то не очень удачной сказкой, напоминающей «Русалочку» самого первого издания или шизофреническими бреднями. Но Вину и Тиму не обязательно, чтобы им кто-то верил, потому что эта история — их жизнь; и пускать кого-то в нее слишком глубоко они точно не собираются. Им нравится жить так: с лаем любимой собаки — Евы — за спиной, с теплыми завтраками по утрам в доме, оставленным Рей, и воспоминаниями, которые наполнены любовью и преданностью. Тим хочет любить также, как любила его мать. И да, он говорит про Рей. Он, правда, надеется, что у него получается. — Может, поцелуешь уже, раз так пялишься. — По-особенному игриво бросает Вин, понимая, что не может сопротивляться потерянному на его губах взгляду. И Тим целует: от этих касаний, от так и оставшегося висеть на шее не завязанным галстука и от поцелуев — по венам горячий молочный шоколад, что пробирается по артериям в самое сердце и оседает где-то в левом желудочке. Тим знает: даже если за окном грязные октябрьские лужи и печальный, ищущий отклика на свой плач дождь стучит по крыше, рядом с Вином все всегда окрашивается в краски весны: и кажется, что они снова те самые подростки, сбегающие из приюта и лечащие собаку на последние деньги; что они впервые целуются на улице, не понимая, что с ними происходит; что они готовы потратить годы на спасение друг друга, если это потребуется. А так и есть — несмотря на все, им еще кажется, что они проживают те самые потерянные пять лет заново, но только уже в крепких объятиях друг друга. — Ладно, все, — Вин отодвигается, хоть и совершенно этого не хочет, — иначе опоздаешь на работу. — Тогда… Не опоздай в колледж, хорошо? — Уж постараюсь, мистер Я-Работаю-Поэтому-Я-Такой-Серьезный. — Все-все, я понял. Больше не буду тебя дразнить. И снова Тим садится в машину и уезжает с незавязанным, болтающимся на шее галстуком, потому что время, отведенное на сборы, они опять потратили на поцелуи. И самое главное, что Вин, опаздывающий на первую пару в колледж времени, что Тим, теперь выжимающий газ на полную, чтобы просто-напросто успеть к началу организованного им же собрания об этом нисколько не жалеют. Спустя два года Тим  — президент компании времени, названной в честь Рей, а Вин — его будущий муж, что сейчас упорно изучает законы того самого времени в колледже. У Тима на запястье впереди еще пятьдесят семь лет, а у Вина — идущая в минус бесконечность. На соседнем с водительским сиденье огромный букет белых роз, которыми частенько пахло в их с Рей доме, когда та еще могла стоять на пропитанной очередным кулинарным шедевром кухне и болтать. Она любила их покупать просто так, ставить в большую красивую вазу с изображением какого-то античного бога и наслаждаться видом. Теперь же эта ваза стоит на ее могиле. Тим жмет на газ, зная, что дома его ждет жалующийся на преподавательский маразм Вин, тыкающий в задачи по времени и просящий помочь; знает, что Вин ни черта не умеет готовить, поэтому ему опять придется заказать пиццу; знает, что Вин вновь заставит его смотреть с ним фильм в час ночи, но уже через пятнадцать минут уснет на его коленках. Знает. И именно поэтому так широко улыбается.

«Я люблю тебя»