Хозяин моих чертей

Всё очень просто: это не всерьёз, игра такая, забава, – думал я, а начинал её всегда Борис: иногда исподволь, когда мы уже спали, будил меня, резко притягивая к себе, а иногда на него вдруг что-то находило, и он набрасывался на меня как голодная пума: напрыгивал сзади, хватал за шею, валил на пол. Я не начинал никогда, почему – сам до сих пор не понимаю, но мы оба знали что таковы правила. Достаточно было какой-то мелочи, и вот, мы уже вцеплялись друг в друга, сильно и отчаянно, как утопающие, которые пытаются спастись – однако в таких случаях оба обычно погибают. Летит на пол одежда, летит в тартарары весь мир, летит вниз моё сердце и бухается куда-то к его ногам, как трепыхающаяся рыбёшка. Как на качелях в тот момент, когда ты с самой высоты ухаешь вниз и ветер холодит спину. Я многое забыл, но ту, самую первую ночь буду помнить, пока жива хоть одна клетка моего насквозь пронюханного мозга. Мы были пьяны и как обычно дурачились у меня в комнате. Я собрался закурить, взял сигареты, и тут он с гиканьем набросился, отнял их и, дразнясь, отбежал в сторону. Я подскочил, наступил ему на ногу, пытаясь достать, но он был выше. «Отдай, придурок!» – обиженно крикнул я, а он со смехом сорвался с места и побежал, но я вдогонку хлёстко шлёпнул его по поджарому заду, да так, что аж звон пошёл. Кроме длинной футболки, на нем больше ничего не было. Борис мгновенно развернулся ко мне, и тут его всегда ясные глаза будто заволокло туманом. Он немигающим тусклым взглядом посмотрел на меня и медленно подошёл вплотную. Кровь застыла у меня в жилах, душа ушла в пятки, хмель мгновенно выветрился, потому что я каким-то чутьём понял, что сейчас произойдёт. Во всей его фигуре, в наклоне головы и опущенных плечах читалась какая-то надломленность, как будто из него вынули вечно торчащую внутри пружину. Всюду валялись в беспорядке грязная одежда, апельсиновые корки, наши школьные тетрадки, бутылки. Рука Бориса неловко сняла с меня очки, бросила их в сторону – и мир расплылся, окутался туманом, стал ненадёжным и зыбким. Голова пошла кругом и я, ища опору, обхватил его за шею, вцепился руками в его спутанные волосы – вот он, здесь, рядом! Неловко ткнувшись, нашёл его губы: горячие, огрубевшие от пустынных ветров и, шалея сам от себя, медленно поцеловал, проведя языком по скользким влажным зубам. В ответ он издал короткий смешок, жарко выдохнул мне в рот, и в этот момент, словно со стороны, я услышал своё собственное судорожное прерывистое дыхание; меня почему-то затрясло как в нервной горячке, а Борис тем временем уже сдирал с меня рубашку. Одна пуговица не поддалась, Борис дёрнул, и она с жалобным звуком отскочила в сторону. Зыбкий мир наклонился и мы упали на смятую кровать, словно провалились в трюм корабля: тошнота мягко качала меня на алкогольных волнах, спиной я чувствовал крошки на простыне, они неприятно впивались в мою кожу. На краю сознания, повторяюсь, играла старая песня Radiohead и сомнамбулический голос Тома Йорка бесконечно твердил:

Сложи руки Прыгай с края В чистое озеро И никого вокруг Только полёт стрекоз Мечтай. Никому не будет больно. Всё будет правильно. Сложи руки Прыгай с края Вода свежа и невинна Вода свежа и невинна.

«Никому не будет больно, всё будет правильно», – эти мысли успокаивали, а руки Бориса – огрубевшие руки вора и беспризорника, которые воровали яблоки и сжимали в кармане кастет – «На всякий случай!» – сейчас остервенело сминали меня в объятиях, как будто хотели проломить мне рёбра, пробраться сквозь альвеолы лёгких, чтобы дотронуться до того, что маленькой птичкой трепыхается в груди, и забрать это себе. Не бойся, Борис, птичка никуда не улетит! Он влажным широким языком облизал мне шею до уха, спустился вниз, прихватил губами сосок, чуть прикусил. Я замычал, выгнувшись от наслаждения, и подставился под ласку. Господи, Борис: лучший и единственный друг, который ближе чем брат, кто же ты мне теперь? И кто теперь я? Он лизнул меня в полуоткрытые губы, запустил обе руки мне в волосы: – Шшшш, Поттер, не так быстро, ты же ещё девочка, – прошептал Борис, и в его голосе одновременно послышалась нежность и насмешка. При других обстоятельствах я бы разбил ему лицо за «девочку», но сейчас я был весь в его власти, потому что он, разведя мои колени, смачно плюнул себе на пальцы, вошёл в меня сначала одним, давая привыкнуть, а потом добавил второй и начал трахать короткими, резкими неглубокими движениями. Я ослеп, оглох, перестал дышать, и только на дне моей пустой души одиноко болталась мысль: а я ведь давно этого хотел, всегда хотел. Не переставая ласкать и гладить меня свободной рукой, Борис добавил ещё один палец. Я сжался, зашипев от боли, и он сразу же прекратил двигаться, зашептал мне на ухо успокаивающее: – Шшш, расслабься, я тебя не обижу, ты же знаешь, Тео. Борис крайне редко называл меня по имени, и знал, как это действует на меня: внутри словно разжались железные тиски, я длинно выдохнул и обмяк в его руках, открываясь, позволяя делать всё что он хочет. Борис дал мне секунду передышки, а потом вынул пальцы и одним медленным цельным движением вошёл в меня своим членом до предела и замер, вновь давая возможность привыкнуть. А я лежал под ним и, несмотря на саднящую боль, чувствовал себя… исцелённым, словно только теперь что-то внутри, глубоко и давно сломанное, наконец встало на место, и я не понимал, почему же мы не делали этого раньше, чего ждали, зачем так долго тянули? Я чувствовал себя пленником, драгоценным трофеем Бориса – этого кровожадного индейского вождя с мрачным глазами и молниеносными движениями. Он крепко держал меня за запястья, но я не чувствовал себя жалким или униженным – я ощущал себя любимым, ценным, его сокровищем, его мальчиком. Вместе с Борисом пришёл обжигающий жар пустыни. С каждым движением он распространялся всё дальше, заходил всё глубже, выжигал меня изнутри, и я откуда-то точно знал, что этот жар несёт с собой то, что мне необходимо… Временами было чертовски больно, но я, сам не понимая что делаю, только больше подставлялся и раскрывался навстречу каждому торопливому движению его бёдер. Мы плавали в поту, голые, грязные, с колотящимися сердцами, стирая себя в кровь друг о друга. Когда Борис низко наклонялся ко мне, его отросшие спутанные волосы падали траурным занавесом, щекоча мне лицо, и я чувствовал на коже его горячее дыхание. Он опустил голову и целовал меня снова, глубоко и долго; его рот изнутри был такой мягкий и невыносимо нежный, что я, не в силах терпеть это всё, умоляюще застонал. И тут же услышал хриплый шёпот: – Shh, ne tak bystro… Борис говорил по-русски, но я каким-то чутьём понял его и замер, раскрыв рот. Внезапно острые зубы укусили меня за плечо, и я услышал над собой хриплый смех: – Dyshi, Potter! – и в ту же секунду его член выскользнул из меня. Я открыл глаза: лицо Бориса было совсем близко: я увидел капельки пота у него на лбу и вздувшуюся вену на шее. Его чёрные глаза влажно блестели в темноте, впалая грудь вздымалась, поглощённый своими ощущениями, он смотрел будто бы сквозь меня. Не отрывая взгляда, он медленно вошёл в меня снова. – Пожалуйста… – тихо попросил я, бросив взгляд на свой возбуждённый член, – сам я отчего-то не мог к себе прикоснуться. Он сразу понял, как всегда без слов понимал меня: одной рукой принялся ласкать мой член, а другой держал за бедро, крепко, до синяков сжимая пальцы. Я же до боли грыз костяшки пальцев, сбитые в драке с ним и понимал, что долго так не продержусь. Я приподнялся и увидел его худую руку с выступающими венами, скользящую вверх-вниз по моему члену, и это зрелище сорвало мне крышу настолько, что я тотчас же кончил, мучительно выплёскиваясь себе на живот: пустыня внутри меня взорвалась струящейся огненной влагой, окатила с головы до ног острым наслаждением, разошлась по нервам тысячами иголочек, а бесстыжий Борис, поймав мой взгляд, слизал капли спермы с пальцев. Мир с треском порвался по шву и уплыл куда-то в сторону; я отключился, а через несколько секунд услышал над собой его отчаянный вскрик: «Ah ty sooka blyad'!» – который заставил меня вынырнуть из своего забытья, чувствуя что буду вознаграждён, – и я увидел как с непривычно искажённого лица Бориса медленно стаивает гримаса блаженства: как разглаживаются морщины, смыкаются ещё по-детски пухлые обкусанные губы, выравнивается дыхание, чтобы через несколько мгновений я услышал его глубокий и долгий выдох, а затем он распластался на мне и провалился в сон, так и оставшись внутри. Его тело стало тяжелеть, я аккуратно попытался снять Бориса с себя, но он в полусне перекатился на бок и обнял меня со спины худой длиннопалой рукой с обгрызенными ногтями, крепко прижал к себе, бормоча: – Idi suda. У меня внутри всё ещё дрожало и плыло, мысли путались, моё сердце билось так оглушительно, как будто решило напоследок выложиться посильнее, а потом проломить мне рёбра и испустить дух на облитом пивом грязном полу. Я машинально взял с тумбочки салфетку и протянул ему, даже не глядя, взял он или нет. Последним что я слышал в тот вечер, был Попчик, который скулил и царапался за закрытой дверью. Лунный свет ложился на ковролин, пиво вытекало из опрокинутой банки, тонкая струйка пепла от недокуренной сигареты в пепельнице (опять Борис стянул сигареты у отца, и ему ещё попадёт за это), дым бинтами свивался в лунном свете. От Бориса остро пахло потом, водкой, чипсами, хлоркой и ещё чем-то новым, незнакомым мне. Его запах успокаивал, и я, убаюканный, соскользнул в сон вслед за ним, а потом наступила невесомость. Лунный свет, яркий, безжалостный, как радиация, заливал окно спальни. Я знал, это всё она – Луна – огромная, безжизненная, повисшая над пустыней, будто кто-то ткнул в небо гигантской сигаретой и оставил круг бело-серого пепла посреди чёрного неба. Она всегда одна и та же, в ней всё дело. Луна, как зрачок огромного глаза, которым Мироздание равнодушно глядит на нас: маленьких, одиноких, скорчившихся посреди мусора и до одури счастливых сейчас. «Бадр-аль-Дин. Что-то там про Луну и верность», – вспомнились мне слова Бориса. Ветер из кондиционера гонял вымороженный воздух по нашим телам, по спине у меня побежали мурашки, заледенели руки; я проснулся от холода и сел на постели. В комнате было спокойно, как на дне озера: лунный свет расплескался повсюду, разлился по полу, выхватил из темноты лежащего рядом Бориса, безжалостно заострив его черты: орлиный нос, высокие скулы, впалые щёки, закрытые веками миндалевидные глаза, изломанные брови-чайки, и на какое-то проклятое мгновение мне показалось что он не дышит. Я окаменел от ужаса, представив: а что будет, если он умрёт, – и воображение уже начало разматывать свою дьявольскую киноплёнку: вот я нахожу его, безжизненного, с пакетом клея на голове; вот он захлебнулся собственной рвотой во сне рядом со мной, а я даже не услышал; вот его отец забил его до полусмерти, и Борис истёк кровью на полпути к моему дому. От ужаса меня словно парализовало, я таращился в темноту широко раскрытыми глазами, по щекам катились слёзы. И тут, словно почувствовав что-то, Борис завозился, зачмокал во сне и обиженно скривил губы, а потом резко сел, вытаращился в темноту и залопотал осипшим голосом: – А, что такое, плохой сон? Он пошарил по комнате глазами и споткнулся о мой ошалелый взгляд, заметил слёзы. У меня перемкнуло в горле, и я выдавил не своим голосом: – Мне показалось, что ты умер. – Господи, Поттер, ты псих! Я родился в год кота, а у нас в России говорят, что у кошек девять жизней. А ещё говорят, что дуракам везёт. Бессмертный я, понял? – и он своим привычным жестом постучал по голове, а меня вдруг переломило пополам от непонятно откуда прорвавшегося смеха – того, который злее и хуже самых горьких слёз. Меня рвало смехом, словно я высмеивал наружу весь свой страх. – Иди сюда, psihopatushka, – протянул Борис, подкрепив просьбу пинком босой ноги, и я с облегчением бросился к нему. Худые руки обвили меня, не спеша погладили по спине, и от этого прикосновения мои нервы, туго сплетённые в судорожный клубок, словно расправились, как дерево расправляет по весне ветки, сведённые судорогой мороза. Борис рядом, а значит, всё хорошо, мы выберемся, мы что-нибудь придумаем. Вместе. Борис запел, как часто пел, чтобы успокоить меня после моих кошмаров.

Місяць на небі, зіроньки сяють, Тихо по морю човен пливе. В човні дівчина пісню співає, А козак чує – серденько мре.

Я знал эту песню: её пела ему мама. «Она и на русском мне пела, и на украинском и на польском. Когда не была пьяная. Редко»

Ой очі, очі, очі дівочі, Темні, як нічка, ясні, як день! Ви ж мене очі плакать навчили Де ж ви навчились зводить людей?

Выводил хриплый голос Бориса, срываясь на высоких нотах. В темноте его глаза зияли чёрной космической пустотой, как небо над пустыней. Нашей пустыней.

Пісня та мила, пісня та люба, Все про кохання, все про любов Як ми любились та й розійшлися, Тепер зійшлися навіки знов.

Разве мог тогда я знать, что эта песня – о моей судьбе? Я и сам не заметил, как заснул в его объятиях. Наутро меня разбудил его вопль: – Вставай, дубина! – голосил он во всю мощь и тряс меня, как соседскую яблоню. – Вставай, Поттер, у тебя кактус расцвёл, смотри! Этот кактус откуда-то притащил мне Борис, когда мы ещё только познакомились: зелёный, щетинистый и маленький, как крыжовник с корнями. – Это тебе, Поттер, посади! – Сам посади! – я был не в духе. – У меня он быстро загнётся, – криво ухмыльнулся Борис. – Иди в жопу! – отрезал я. Тогда Борис взял пивную бутылку, ловко отрезал половину, принёс со двора земли и воткнул кактусёныша в землю. Я тут же забыл про него, только изредка жаловал его поливом, но чаще по пьяни тушил в земле бычки от сигарет, однако за полгода он вымахал прилично. – Такой же живучий сукин сын, как мы, – смеялся Борис. Пару дней назад я заснул за уроками, как часто бывало, настольная лампа упала и сильно обожгла его. «Не жилец», – подумал я, но пожалел и не выбросил его, а сегодня он выпустил огромный ярко-алый цветок. – Красиииво, – протянул Борис. – Да, – согласился я. – Это он смерти испугался, когда ты его поджарил, – с видом знатока сказал Борис. – Вот он и решил, что надо успеть зацвести, пока не сдох. – Угу, – кивнул я, но подумал почему-то совсем о другом. Вторым правилом было то, что мы никогда не говорили с ним о том, что бывает ночью. Это как в сказках: если откроешь рот, заговоришь, то больше ничего и не случится: всё сломается, рухнет призрачное царство, разобьётся сказочное зеркало, и наши души навсегда останутся заперты в нём. Всё улетучится, как клеевой приход, оставив разбитость и тошноту, а мне хотелось повторить, может быть, и Борису тоже… Поэтому мы оба молчали. И день за днём я терпеливо ждал, когда Вселенная, словно сумасбродный учёный, снова решит включить свой магнит, которым нас опять и опять потянет друг к другу, но я никому не мог в этом признаться, даже себе. В ту ночь я понял одно: Не бойся, Борис. Я всегда буду любить тебя, даже если наш дом под крышу занесёт ебучим песком и мы умрём тут, моя любовь будет жить. Она как солнце, как песок – вечна, на все времена. Меня не будет – а она останется.