Клинок памяти

      Иногда ты можешь влюбиться без всякой причины. Просто — бамс! — лежишь, распластавшись на мокром асфальте, со стрелой в сердце. Иногда ты можешь отказаться от любви добровольно: дело может быть в когда-то разбитом сердце или в циничности, в том, что больше не хочется наступать на те же грабли.       У Гию все получилось иначе.       Ему было четыре, когда какой-то мальчишка в смешной кепке подошёл к нему на детской площадке.       — Я ведь тебя знаю, да?       Это было первым, что он спросил.       Сейчас, спустя много лет, Гию не смог бы ответить, действительно ли та встреча была их первой.       Потому что — да, это странно — но его ни на мгновение не покидает ощущение, что он знает и любит этого человека дольше, чем живёт.       — Эй, Гию, ты слушаешь вообще?       Фигура Сабито вырастает перед лицом слишком внезапно — Гию не успевает замедлить шаг и врезается лбом в чужой нос.       Сабито тут же издаёт странный, полный боли звук и касается носа пальцами. Шмыгает, проверяет, есть ли кровь. Потом переводит взгляд на Гию.       — Ты что, угробить меня вздумал?       Гию потирает лоб и виновато улыбается. Говорит:       — Задумался. Извини.       — А? — Сабито подозрительно щурит глаза. — О чём это?       — Вспомнил нашу первую встречу.       Сказанное будто сбивает с Сабито всю спесь. Он неловко чешет затылок, а его щёки заливаются едва заметным румянцем.       — Это давно было, — недовольно бурчит себе под нос, разворачиваясь на пятках, и резко уходя вперед.       Гию едва за ним поспевает.       Сабито не любит, когда ему припоминают о милых вещах, которые он делает. Особенно о тех, которых он не помнит.       Гию догоняет его, хватает за локоть, останавливая.       — С нашей первой встречи ничего не изменилось, если хочешь знать.       — Ой, ну что ты будешь делать, а? — Сабито перехватывает чужую ладонь, заставляя подойти немного ближе. — Ты так радуешься нашему выпуску из школы? Зачем дразнишься?       А ладони Сабито всегда горячие на контрасте с его собственными. Гию всегда казалось, что они полные противоположности, но обязательно ли те притягиваются? И поэтому ему так важно знать, что даже спустя столько лет, Сабито готов сказать «я, кажется, знаю тебя дольше жизни, может, мы родственные души?»       Порыв ветра доносит запах цветущих слив и кондиционера, которым пропитана школьная форма Сабито.       Рядом никого нет, но Гию всё равно упирается ладонью в грудь Сабито, заставляя сделать пару шагов назад, дальше вглубь переулка.       Дыхание сбивается и губы тянутся за коротким поцелуем. Тёплая ладонь скользит по спине наверх, крепко обнимает за шею.       — Да, ведь ты обещал мне подарок.       Гию даже не пытается скрыть улыбку, когда чувствует, как Сабито застыл в его руках, словно каменное изваяние, словно вместо обычных слов он услышал заклятие и теперь не может сделать даже короткого вдоха.       Гию не пытается скрыть улыбку, когда видит замешательство на чужом лице и, боже, даже не думает сделать хоть шаг назад, потому что от чужой кожи пахнет теплом и чем-то, что вызывает странное чувство ностальгии.       — Н-но мы… Я… — Сабито нервно сглатывает. — Я помню про твой подарок, но сначала нужно зайти к семье Камадо, кое-что от матери передать.       — Странная отмазка, но ладно. — Гию пожимает плечами и, наконец, отступает.       Позади слышится вздох облегчения; Гию делает вид, что не расслышал, опуская взгляд себе под ноги; никто не замечает, что вокруг становится слишком тихо.       Сабито предлагает срезать путь, говоря о том, что на днях слишком опаздывал и нашёл лесную тропу, скорее всего заброшенную давным-давно. Сейчас-то, конечно, есть асфальт и новые лестницы, кому нужно переться вверх по склону через лес. Гию коротким кивком соглашается и протягивает Сабито раскрытую ладонь.       Пока они идут по узкой тропе, отодвигая ветви деревьев подальше от лица, все, на чем может сосредоточиться Гию — тёплая рука в его руке и то, как блестят глаза Сабито, отражая в себе сочную зелень.       Они говорят о чем-то неважном. О том, насколько сложным был экзамен по японскому. О карри, что оказался чересчур солёным, когда они в последний раз ходили в их любимую забегаловку. О поступлении в университет.       Дорога всё это время ведёт только вглубь леса и наверх по горе.       Гию крепче сжимает ладонь, пока воображение рисует странные картины.       На секунду кажется, что среди деревьев мелькает взгляд красных глаз с по-кошачьи узким зрачком. Мерещится скрежет лезвия, вытаскиваемого из ножен. Спина покрывается холодным потом и начинает противно липнуть рубашка. Гию пытается сглотнуть пересохшим горлом и убедить себя — бояться нечего, они лишь идут по небольшому пролеску и никого ужасней тануки здесь не водится.       — Сабито, — получается несмело и тихо, — ты точно здесь ходил?       — Да, — отвечает он, сжимая ладонь почти до боли. — Не бойся.       Гию никогда не был трусишкой.       На самом деле даже наоборот: наделённый обострённым чувством справедливости и безрассудством, Гию постоянно попадал в неприятности. Конечно, учитывая его спокойный характер, тяжело было представить, как он бросается в драку или нечто подобное, но тут со всем удачно справлялся Сабито.       Поэтому Гию оставалось лишь выслушивать нравоучительные речи «из-за тебя, дурака, я туда полез, как у тебя вообще получается говорить такое с безразличным лицом?» и обрабатывать лицо Сабито мазью от ссадин и синяков после очередной драки, согласно кивая. Да, я дурак. Да, а ты молодец. Да-да, только сиди тихо и не рыпайся.       Но сейчас — посреди тишины леса — Гию чувствует, как от напряжения бьётся жилка на шее и ускоряется сердцебиение, и ничего не может поделать с животным ужасом, одолевающим его. Будто всё нутро предупреждает, что нужно держаться отсюда подальше.       Страх ощущается подступающей тошнотой и бешеным пульсом в висках. Страшно, несмотря на то, что рядом Сабито.       Даже не так.       Страшно именно потому что Сабито рядом. Страшно за него.       Ни одной разумной причины нет, но хочется, до растрескивающихся костей хочется остановиться и попросить уйти. Однако Сабито, нахмурив брови, идёт вперёд, а Гию — идёт следом. Молча.       Школьные туфли скользят по влажной траве, а плечи цепляют сухие, тонкие ветки, но они продолжают идти, пока не оказываются почти на самой вершине.       Дом Камадо находится где-то правее. Пешком минут пять или семь. Сабито останавливается и глубоко выдыхает, усмехаясь, и бормочет себе под нос ругательства, связанные с таким сложным подъёмом.       Фразы доносятся обрывками, но Гию не хочет в них вслушиваться. Он вскидывает голову, разглядывая лоскуты неба, которое почти полностью скрыто густыми кронами столетних деревьев. Даже так заметно, что облака сегодня грозят пролиться дождём.       До слуха добирается тонкая песнь колокольчика — Гию резко оборачивается на звук, но впереди нет ничего. Он щурит глаза, пытаясь не дать снова разыграться воображению.       Скользит взглядом по каменной дорожке, покрытой мхом, замечает расколотый надвое валун. Возле него, на земле, почти полностью скрытая временем, лежит так же разрубленная симэнава.       «Неужели здесь когда-то было священное место?», размышляет Гию, ступая ближе.       Сабито окликает его, но не получив даже короткого ответа, решает просто пойти следом.       — Как думаешь, что произошло? — Тихо спрашивает он, вставая за правым плечом Гию. — Такой огромный…       — Не знаю, — в тон отвечает Гию, протягивая руку к камню.       Прикосновение обжигает. По крайней мере, так кажется. Выжигает кожу, мышцы, все вены, пробирает болью до кости и заставляет сердце загнанно биться за рёбрами. Гию отшатывается, упираясь в Сабито — тот испуганно, но осторожно придерживает за талию, не давая потерять равновесие.       — Я… — Гию рвано усмехается, — На секунду показалось увидел тебя.       Это не имеет смысла.       Это игра усталого воображения.       Такое бывает от перенапряжения.       Сабито пытается подобрать причину того, что случилось всю недолгую дорогу до калитки с номером «205», а Гию изо всех сил пытается восстановить картинку, возникшую в голове на какое-то мгновение, но ничего не получается. Совсем. Будто он правда спятил. Словил галлюцинацию из-за сдавших нервов.       Пару раз он оборачивается через плечо, желая взглянуть на то ли священное, то ли проклятое место, но пальцы Сабито так крепко обвивают его запястье, что задержаться хотя бы на пару секунд дольше — значит, спровоцировать ссору на пустом месте.       — Тётушка! — Выкрикивает Сабито, приподнимаясь на носках, заглядывая во двор. — Тётушка, это Сабито!       Камадо Ханаби — статная женщина, с узкими ладонями, длинными пальцами и тонкими запястьями. Её руки совсем не похожи на руки рабочих, занимающихся тяжёлым физическим трудом, коими были её предки.       Это всё, о чём Гию может думать, когда приветственно кланяется и снова обращает внимание на аккуратные, плавные движения Ханаби, когда она поправляет очки в тонкой оправе.       — Здравствуйте, мальчики. — Она переводит взгляд с Сабито на Гию и её брови приподнимаются, заставляя морщины на лбу стать ещё заметнее. — Заходите.       — Мы ненадолго, мама просила передать вам кое-что, — Сабито подпихивает Гию в плечо, — но можно Томиоке-куну воды? Кажется, он переутомился.       — Вот как, — говорит она, улыбаясь. — Вы шли через лес?       Они успевают только коротко переглянуться.       И, не дожидаясь ответа, Ханаби распахивает двери, приглашая зайти.       Дом семьи Камадо был похож на те дома, в которых витал дух прошлого. Гию казалось, что даже мебель тут старше его самого раза в два, пусть рухлядью она не выглядела. И дощечатый пол и створки дверей и даже уголок с портретами семьи — все это было откуда-то из далёкого прошлого. Время тут будто застыло.       — Гию… — беззвучно шепчет Сабито, ошалевшим взглядом уставившись на одну из фотографий за стеклянной дверцей.       Ханаби, будто только этого и ждала, плавно подходит в сторону стеллажа и указывает на фото худощавым пальцем, приговаривая:       — Это мой отец, это моя тётя, а это…       — Этот человек выглядит как Гию.       — Возможно, это он и есть. В каком-то смысле.       Гию долго смотрит на Сабито; Сабито смотрит на того, другого Гию на фотографии; никто не произносит ни слова, хотя в воздухе витают вопросы, которые почти физически ощутимо вертятся у обоих на языке.       — Ах, — Ханаби делает ещё шаг, открывает стеклянную дверцу, та заметно дребезжит, и продолжает: — А это… Это клинок моего отца. Занятная вещь, если знать историю его жизни.       Она с лёгкостью поднимает клинок с подставки и вертит в руках. Чёрная, на первый взгляд, цуба сверкает темно-красным.       — Мой отец не любил рассказывать о плохом, но всегда рассказывал о всех хороших людях, что встретились ему в жизни. — Она внимательно всматривается в лицо Сабито, улыбаясь, — Этот клинок он оставил в память именно о них.       Сабито хмурится, несмело протягивая руку к клинку. Но как только касается его пальцами, замирает и медленно поворачивает голову в сторону Гию.       — Чёрт, — срывается с побледневших губ.       Возвращаются они в полном молчании. На улице быстро темнеет — точно будет дождь. Поэтому они торопятся, переступая ступени через одну.       Гию цепляется взглядом за напряжённое лицо Сабито. Сразу понимает: терпение у того трещит по тем же швам, что и его собственная голова от боли.       Дорога кажется бесконечной из-за повисшего напряжения, но никто не пытается начать разговор.       — Так мы, типа, родственные души? — Сдаётся Сабито.       Гию улыбается:       — Кажется, как-то так ты и сказал, когда мы только познакомились.       Сабито неверяще качает головой, а потом мажет по лбу первую упавшую с неба каплю.       Дождь обрушивается стеной; они бегут в сторону дома, смеясь и укрывая голову школьным пиджаками; где-то очень далеко тихим эхом раздаётся перезвон колокольчика.       Целоваться в пустом переулке, не дойдя до квартиры всего лишь несколько метров, не входило в планы Гию на сегодняшний день. Но Сабито умеет уговаривать взглядом. И пусть есть риск потом свалится с простудой, а кроме шума дождя больше ничего не слышно, для Гию нет места прекрасней, чем маленький навес, под которым они безуспешно пытаются спрятаться.       Волосы облепили лицо и пальцы скользят по мокрой коже, но губы Сабито всё такие же нежные, пусть и холодные. Здравая мысль о том, что надо добраться домой, пока они оба совсем не замёрзли, побеждает.       Они сушат друг другу волосы полотенцами, сидя рядом на кровати в одном нижнем белье, и Гию чувствует, как покрываются мурашками его предплечья от любого случайного прикосновения рук Сабито.       Он блуждает взглядом по телу и, пусть они видели друг друга без одежды не один и не два раза, жар всё равно приливает к щекам.       — Странно было услышать эту историю, да? — Прерывает паузу Гию, уставившись взглядом на родинки Сабито на плече. — Ну, про того «меня» и про… того «тебя»?       — Я всегда подозревал, что в том, чтобы полюбить такого идиота, как ты, есть какая-то мистика.       Гию резко, но несильно тянет Сабито за волосы, тот перехватывает чужое запястье в ответ. Они оба замирают, глядя друг на друга. Обернуть всё в шутку явно не удастся.       — Видимо, у тебя не было выбора, — сухо замечает Гию.       — Видимо, — Сабито придвигается ближе и теперь их колени соприкасаются, — я так сильно любил тебя и так хотел быть с тобой, что пришлось вымаливать у Богов дать нам ещё один шанс.       — Тогда, — почти шёпотом, — люби меня сразу за две жизни.       Гию наблюдает за движением светлых ресниц, когда Сабито опускает взгляд, пытаясь скрыть то ли смущение, то ли лёгкую грусть.       И когда в ответ слышится тихое «хорошо» — сердце замирает.       Сабито оставляет поцелуй на плече, ведёт губами по ключице почти невесомым прикосновением. Гию закрывает глаза, замирает, прислушивается.       Сердце отбивает чёткое:       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…       Пожалуйста, будь рядом.       Пожалуйста, не покидай меня ни в одной из наших жизней.       Ладонь скользит по простыни; кровать тихо скрипит, когда Сабито подаётся вперёд; губы горят новым поцелуем.       Гию ведёт по обнажённой коже пальцами, зарывается в волосы, сжимая и оттягивая назад, заставляя Сабито недовольно прошипеть в поцелуй.       Дыхания не хватает, но Сабито, видимо, даже не думает отстраниться хотя бы на короткое мгновение, чтобы дать Гию возможность рвано ухватить губами воздух.       Дождь продолжает стучать по карнизу и больше не доносится ни единого звука. Будто в целом мире больше нет ничего, будто всё смыло проливным дождём.       — Ты жаркий, — шепчет Сабито в губы, а потом отстраняется.       Его ведёт. Его взгляд не похож на взгляд человека, здраво оценивающего ситуацию — это взгляд влюблённого дурака.       Гию уверен — он сейчас смотрит абсолютно таким же взглядом.       Если бы до этого момента ему кто-то сказал, что о нежность можно пораниться, Гию бы ни за что не поверил. Но то, с какой осторожностью Сабито обращается с ним сейчас, не вызывает ничего, кроме боли. Не прикосновения — удары коле-режущими.       «Чего ты так боишься?», вопрос, который Гию может задать только взглядом. Он упирается ладонями в грудь Сабито, не позволяя снова приблизиться и валит на кровать, усаживаясь сверху, сжимая его бёдра своими.       — Если ты… — Гию облизывает губы, спотыкается о собственные слова, — Ты обещал мне, что мы переспим после выпуска из школы.       — Боже, — устало тянет Сабито, быстро потирая лицо ладонями. — Я знаю, но… Вдруг всё пойдёт не так? Если я сделаю больно?       В этот момент действительно хочется придушить подушкой этого бойцовского лиса, который кидается на парней шире его в два раза без какой-либо задней мысли, без размышлений о последствиях, без страха поломанных костей.       — Я не фарфоровый. — Цедит Гию, елозя на чужих бёдрах, не то, чтобы не специально. — Если что-то пойдёт не так, я скажу и мы остановимся.       — Точно скажешь? — Смотрит Сабито сквозь пальцы.       Гию уверенно кивает и удивлённо вздыхает, когда они меняются местами.       Его натурально прибивает — весом чужого тела, нежным взглядом, родным запахом — к матрасу.       Низ живота скручивает в нервном ожидании, даже дыхание становится едва заметным. А Сабито опускается ниже, покрывая поцелуями его шею, грудь, живот. Ладони скользят по бедрам, пальцы крепко впиваются, заставляя подчиниться и немного расслабиться.       Гию приподнимает голову, но тут же падает обратно с тихим хлопком. Кажется, он забывает как дышать на какое-то время. Кажется, Сабито тоже.       — Может, тебе лучше, — голос Сабито хрипит от напряжения, — перевернуться на живот.       И Гию слышит, как он уже сгребает в руки край одеяла.       — Обещай, что потом мы поменяем позу. Хочу видеть твоё лицо.       Сказанное доходит до обоих поочерёдно; и вот тогда Гию совсем не против спрятать пылающее от стыда лицо в подушку.       Сабито тихо хихикает, кровать под ним снова скрипит.       Гию переваливается и Сабито, крепко схватив ладонями его талию, резким движением заставляет приподнять зад и опереться в матрас коленями. Подушка оказывается прижата к груди и ткань тихо трещит, когда Гию слишком сильно стискивает её пальцами.       Сердце кололится бешено, в голове абсолютная пустота, а тело реагирует на каждое колебание воздуха.       — Ах! — Вырывается из сжатого волнением горла Гию, когда Сабито сдёргивает с него нижнее белье и прикусывает ягодицу.       Мычит он куда-то в простыни:       — Я же не твой обед…       Но это сказано без всякого раздражения, скорее, чтобы побороть неловкость.       Позади раздаётся возня. Гию думает лишь о том, в насколько компрометирующей он сейчас позе. Пытается оглянуться через плечо и тут же отворачивается обратно, когда замечает фигуру обнаженного Сабито, застывшего возле комода.       — Смазка в первом ящике, — бурчит он, — презервативы тоже.       Сабито выдаёт в ответ что-то невразумительное. И когда кровать сильнее прогибается под весом второго тела, Гию снова затихает.       Его всего передёргивает от тёплых прикосновений, сердце медленно плавится от осознания того, насколько Сабито пытается его расслабить. Насколько Сабито о нём думает. Заботится. Не только сейчас — всегда.       Тихо щёлкает крышка. Слышится хлюпающий звук. Сабито что-то говорит себе под нос, отчего Гию хочется улыбаться.       — Ладно, я начинаю. Если будет неприятно…       — С тобой всегда приятно.       — Гию.       — Да я помню, если что, мы тормозим.       Первые ощущения действительно кажутся странными. Звуки — чересчур пошлыми. Пока Сабито вводит палец, медленно и осторожно, Гию вздрагивает от каждого нового движения.       Не то, чтобы у них совсем не было сексуального опыта до этого. Был. Но все это было сумбурно, непонятно, как и положено у подростков. Приходилось исследовать, изучать — руками, губами. Однако, так далеко они никогда не заходили.       И сейчас, прижимая к себе подушку, Гию хмурит брови не потому что ему больно или неприятно, а потому что он пытается запомнить всё, что окружает его в этот момент. Как последние капли дождя редко капают на карниз; как в комнате пахнет зелёным чаем; как до слуха доносится дыхание Сабито и насколько сильные и нежные у него руки.       — Ох, — Гию подаётся немного вперёд, скорее инстинктивно и утыкается лбом в сгиб локтя, когда Сабито в очередной раз проталкивает в него свои пальцы.       Он тут же останавливается и спрашивает:       — Больно?       — Нет, наоборот. Вот… Вот то, что ты сейчас сделал было хорошо.       Судя по тяжёлому вздоху и бездействию — Сабито понятия не имеет, что он там сделал. Гию пробивает на смех и он снова переворачивается на спину, упираясь коленями в грудь Сабито.       — Достаточно, я думаю ты можешь…       И, увидев выражения чужого лица, застывает.       Этим взглядом пришибает. Прибивает, как гвоздями. Гию кажется: если Сабито сию минуту не окажется в нём, не сгребёт в объятия и не поцелует, он взорвётся. Буквально. От переизбытка чувств, от слов, которые никак не собрать в хоть какой-либо внятный текст, от захлестнувшей его нежности.       Он чувствует, как чужой стояк упирается ему в ягодицу и не смеет больше ни о чем желать сильнее: к черту эти ласки.       — Ладно, — кажется, каждый слог Сабито тащит из себя клещами, — Я буду осторожен.       Он раздвигает колени Гию, усаживается, снова берёт в руки упаковку смазки, выдавливая прямо на бедра и Гию почти подкидывает на кровати от того, насколько она оказывается холодной.       Он закусывает губу почти до боли, неаккуратным движением убирает прилипшие ко лбу волосы и пытается выровнять сбитое возбуждением дыхание.       Собственный член дёргается, когда Сабито пару раз проводит своим между ягодиц, дразнясь. По его виску стекает капелька пота.       Боже, думает Гию, как же сильно он себя сейчас сдерживает.       — Я вставляю, — полушёпотом произносит он, вставляя головку и целуя Гию в колено.       Подаётся ещё немного вперёд и устраивает настоящий пожар — и в мыслях, и в теле. Гию закусывает запястье, тихо стонет от странного чувства.       В голове полный бардак. А затем — все мысли вылетают напрочь.       Сабито внимательным взглядом скользит по его телу, пытаясь уловить малейшие сигналы, которые заставили бы его прекратить, но Гию лишь тянет к нему руку в немой просьбе.       И Сабито, сжимая чужую ладонь, сплетая пальцы, делает первый толчок и заставляет стон раствориться в поцелуе.       Если бы Гию знал, что его тело может получать удовольствие от такого, не стал бы ждать так долго.       Хотя, как ему самому кажется, тут дело скорее в Сабито.       Потому что даже когда он наращивает темп и вдалбливается в него, вжимая в кровать, то продолжает держать Гию за руку, утирает выступающие слезы, целует в шею и Гию хочется метаться по простыни, разрываться, растекаться, разваливаться на мелкие куски, но Сабито здесь и Сабито его удерживает. Хотя то, какой Гию громкий, его явно заводит.       Перед глазами все плывёт цветными пятнами; Сабито шепчет низким голосом о том, какой Гию красивый прямо в ухо; нет ничего, что могло бы заставить сердце биться так же бешено, как запах его кожи.       Сабито, видимо, понимая, что приближается к оргазму, помогает Гию кончить. Хватает всего лишь нескольких движений рукой. От того, как Гию сжимается, Сабито кончает и сам, почти следом, а затем валится на кровать, тяжело дыша.       Гию поворачивается на бок, чувствуя, как горит кожа, смотря на обескураженное, но счастливое лицо Сабито и невольно улыбается.       — Я люблю тебя, — это всё, что он сейчас может сказать. Всё, что хочет сказать.       Сабито пытается как-то прийти в себя, отдышаться. Он часто моргает, а потом, повернув голову, произносит на выдохе:       — Хочу любить тебя в каждом нашем перерождении.