Черничный пирог

      Ксавье неприхотлив. Он любит себя, смущение Брук при любом намеке на секс и черничный пирог, который подают в лагере только на ужин — больше ничего. Что важнее, никого.       У Монтаны заразительный смех, колокольчиком звенящий на весь лагерь, короткие платья и много-много сексуальной энергии — Ксавье впитывает все, не понимая, зачем. Само как-то выходит. Вбирать в себя каждое ее движение для него настолько естественно, что вряд ли это может значить что-либо — он в этом уверен.        — О чем думаешь, красавчик? — Монтана кладет руку на его плечо, заглядывает в глаза.       — О тебе, конечно, — Ксавье всегда одинаково отвечает, пока она ведет пальчиком по его предплечью вниз. Лжет? Порой, да. Реже, чем ему бы хотелось.       — А, опять, — она тянет с наигранной скукой в голосе, но потом вдруг улыбается и запускает руку ему в волосы. Просто так.       Он получает необъяснимое удовольствие от этих бессмысленных диалогов, почти что ритуальных. А еще от ни к чему не обязывающих прикосновений.       Ему нравится большим пальцем смазывать вызывающе яркие тени с ее век, когда Монтана доверчиво прикрывает глаза. Ксавье оторваться не может от ее лица: глазами, руками водит, пока она, наконец, не выдыхает его имя или пока Маргарет не начинает вопить во весь голос о необходимости соблюдать дистанцию. И это правило — их главная проблема.       Монтана никогда не ужинает сама и не дает ему: усаживается верхом, целует-целует скулы, пока он не обхватывает ее талию так крепко, что ей становится трудно дышать. Он жить не может без третьего приема пищи, она же считает его вредным. Уговоры не действуют.       — Я правда голоден. Очень.       — Ох, бедный мальчик, — мурлычет саркастично. Монтана оттягивает пальчиками сережку-крестик на его мочке, невинно закусывая губу, и Ксавье уже всерьёз сомневается в природе своего голода. А она еще елозит по его новеньким джинсам, медленно, но верно доводя до исступления. — Мне уйти?       Издевательски риторический вопрос, как он считает. И все же отвечает, сильно наклоняясь вперед, вынуждая ее прогнуться в спине.       — Нет.       Монтана бы упала, если бы не его руки кольцом вокруг, в которых она уверена на все сто. Поэтому, когда Ксавье губами касается ямочки на шее, она в упоении откидывает голову, совсем бесстрашно.       Он ужинает ей прямо на столе по всем правилам этикета, разве что без столовых приборов.

***

      — О чем думаешь? — Ксавье нарушает традицию, впервые сам задавая этот вопрос. Она лежит с ним рядом, но не касается. Непривычно.       — О том, что ты меня любишь.       Он от удивления даже на локтях приподнимается, чтобы лучше ее видеть. Она, верно, смеется. Нисколько.       — Я никого не люблю, ты ведь знаешь. Да ты и не черничный пирог… — усмехается, а она остается серьезной. «Да ну нет, Монтана», — в голове набатом.       — Знаю, — она встречается с ним глазами. — Ну и когда ты его ел в последний раз? Этот свой пирог.       Ксавье молчит: слишком давно, чтобы припомнить точно. А все потому, что он неизменно предпочитает общество Монтаны долгожданному ужину, пусть даже оно предполагает только невинную прогулку к озеру и ни капли похоти. Пусть даже он уже давно соскучился по любимому блюду и страшилкам на ночь после. Почему-то. Ксавье качает головой из стороны в сторону. Нет же, быть такого не может.       — Да я не осуждаю, красавчик, — она мечтательно улыбается. — Нет ничего плохого в том, чтобы любить меня, — подмигивает и поднимается на ноги, явно желая оставить Ксавье наедине со своими мыслями, знатно ошалевшего. Всматриваться в потолок с особой тщательностью, взвешивая каждое ее слово — так странно. Поймать ее руку без ведомой причины для него еще страннее.       — Ты каждый день приходишь ко мне вечером. Почему?       — Кто знает? — Монтана щурится и плечами пожимает. — Может скука, может чувства.       — Кто знает-кто знает, — Ксавье вторит ей бесцельно, встает и направляется к выходу, все еще держа ее руку в своей. — Завтра я точно не пропущу ужин.       — Конечно! — она смеется, следуя за ним. — Как и всегда…       Ксавье все еще любит себя, вгонять в краску Брук, да и от пирога бы не отказался. Но еще он любит Монтану.       Пожалуй, Монтану особенно.