Emperor Min

      Омега покорно лежит на просторной кровати. Простыни мягкого желтоватого оттенка по-эстетичному смяты, спадают блестящими волнами на пол, сверкая в свете пламени свечей.       Парень одет в белый халат из тончайшего шелка с вышивкой из золотых нитей. Они собраны в различные узоры, покрывают абсолютно всю ткань. По бокам, к примеру, изображена птица — аист. Животное это указывает на новую жизнь, возвращение ее после зимы — приход весны. — Ваше величество, — шепчет одними только губами брюнет, чьи волосы рассыпались, будто лилиями по простыням. Он тянет руки вверх и тепло улыбается.       Император же вдыхает полной грудью запах натуральных масел, свечей и отдаленный, но такой родной — самой спелой сливы, что только есть в его саду. Этот аромат он вычислит из тысячи и вспомнит в агониях.       Слишком много усилий император Мин приложил. Но это того стоило.

***

      После прихода на законный престол новый император династии Мин не стал слушать совет. Он провел некоторые реформы в системе управления государством — нашел утечку важной дипломатической информации, а также произвел фурор среди дворцового гарема — вместо привычных всем цифры больше ста, людей там не осталось и вовсе.       После многих изменений на него было совершенно более трех покушений: его пытались отравить собственные слуги, задушить на прогулке по территории дворца вечером и дважды подставляли меч к горлу, замахиваясь. Во все разы император оставался живым.       Мин Юнги отличался своими неповторимыми нравами и острым умом. Он не так редко выезжал на общее обозрение, но уж точно с серьезностью подходил к делам, касающимся собственного народа. Мин любил его, любил своих людей, они же требовали наследника — рожденный под луной принц мог вскоре занять место своего отца. Юнги не был воодушевлен, от него веяло явным ароматом свежей и прочной древесины.       Однако, дошедший до императора слух о проклятии сподвиг его выбраться на странные и исконно старинные, построенные на обычиях, смотрины, куда свозили тщательно отобранных омег страны. Некоторые из них шли в слуги, некоторые в наложники.       И именно в том месте Мин впервые увиделся с сыном министра — Чон Шугой.

***

      Церемония восхождения на престол супруга императора была, по правде, роскошная. Территория дворца была украшена различными расписными фонариками, а бутоны, что зацвели под весенним солнцем, душисто пахли, даря аромат всем окружающим слугам.       В просторной комнате, кусая губу сидел блондин, еле сдерживаясь от нахлынувших эмоций. Его волосы по нескольку раз укладывали, а затем наносили очередной слой легкой рисовой пудры, от чего его кожа становилась еще бледнее в тон бумажному листу, на котором, кстати говоря, была красная императорская печать.       Шуга волновался не больше слуг, что наряжали его в плотную красную ткань — накидка. Он сильно нервничал — ему предстояло выйти в свет перед народом и поклясться быть верным ему до самой смерти, пока в пепел не превратится.       Юнги же, подолгу смотря в маленькое окно, предвкушал.

***

— Ты был прекрасен, свет мой, — император принимает из рук своего супруга блюдце с душистым чаем.       И пусть они выдерживают строгие дворцовые правила, их любви это не касается. — Ваше величество, я сиял только лишь для Вас, — Шуга рассматривает лицо своего мужа, любуясь каждым миллиметром и совсем незаметно для него что-то мурлычит под нос.       Слуги не появляются. Они уже предварительно сняли со своего господина алую накидку, оставляя его уязвимым в белом одеянии. Словно принесли невинную овечку в жертву голодному льву.       Император снимает с пояса катану, укладывая ее рядом с низким столиком, подходя к супругу. — Боишься меня? — спрашивает Юнги, замечая шаги назад.       Шуга молчит, продолжая отступать, пока не спотыкается о край кровати, падая на нее с легким «ой». Император подходит ближе, смотря сверху вниз, любуясь дивным видом возлюбленного.       Юнги лишь ухмыляется, ведя теплыми ладонями по округлым бедрам, поднимаясь все выше и выше, наслаждаясь томным вздохом: — Ваше величество, — шепчет одними только губами брюнет, чьи волосы рассыпались, будто лилиями по простыням. Он тянет руки вверх и тепло улыбается. — Чего ты хочешь, любовь моя? — император проводит по скуле пальцами, наклонясь, — поведай мне.       У Шуги в глазах плотный туман — полная потеря осознания всего вокруг. Для него сейчас только Юнги и существует. Для его легких он вместо кислорода, кислород тот — визитная карточка к жизни. — Поцелуете меня, император? — хрупкие кисти прижимаются над самой макушкой головы одной лишь рукой, второй пробираясь под почти прозрачный халат, что открывает вид на темные ореолы сосков и заметную утонченность.       Слова мужа на Юнги действуют словно красная тряпка и призыв, потому он наклоняется еще ниже — впритык к лицу Шуги, горячо выдыхая и целуя так нежно, что у последнего внизу живота все тугим узлом вяжет.       Император целует его самозабвенно, с тихим причмоком и оттяжкой. Язык кружит в диковинном танце, проходя по ряду зубов, будто считая их, затем по стенке щеки, цепляясь. Во рту у Шуги приятно влажно.       Нехотя отстраняясь, Юнги тянет ниточку слюны, ослабляя хватку на руках. Он стягивает хлюпкий халатик с плеч, облизывая сладкие сливовые ключицы. Затем опускаясь, посасывая, однако, чувствительные и немного припухшие соски, и совершенно случайно задевая их. Шуге остается только тихо стонать в миниатюрную ладошку, получая ласки.       Юнги поднимается на вытянутых руках. Его супруг весь раскраснелся, на лбу еле заметная испарина, а слюна скапливается в углу губы, стекая так привлекательно, что император вновь припадает к губам, слизывая ее.       Шуга на просторной кровати распят. Он без одежды вовсе, теперь никак не скрыться от главного хищника, в руки которого попал. И брюнет думает, что тот сможет его хоть голыми руками прямо на простынях разорвать в клочья. Но зверь этим не насытится. Его тело, его душа, его мысли — он весь и полностью принадлежит императору Мин.       Шуга создан для него. Он будто со звездами в договоре, но, видимо, это так.       Юнги капает масло на руки. Растирая, согревая его между ладоней. Притягивает омегу ближе, шепча на ушко нежности, проталкивая первый палец.       «Терпимо», — думает Шуга, целуя мужа в шею, показывая, мол, все хорошо.       «Необычно», — брюнет уводит лицо вправо, кусая фалангу указательного пальца, привыкая. Юнги выцеловывает открытую шею, еле заметно царапая, а затем зализывая следы зубов.       Шуга двигает бедрами вниз, самостоятельно насаживаясь на длинные пальцы и хныча, требуя добавить третий. Блондин не может ему отказать.       И когда брюнет грустно вздыхает, что теряет чувство заполненности внутри, то замирает — Юнги делает первый толчок, погружая член больше, чем на половину, давая супругу привыкнуть. Император успокаивает мужа поцелуем в висок, а получая одобрение, начинает двигаться внутри, заставляя Шугу на мгновение потеряться в пространстве и громко застонать в голос.       У блондина же все цепи обрыватся, все мысли затмеваются от протяжного «Юнги-я» — так его может звать только Шуга, более никто. И это действительно является знаком для императора, он продолжает вбиваться глубоко, каждый раз задевая простату, вызывая тем самым бурю эмоций и вздохов у омеги.       Юнги всего на секунду выходит, слыша недовольное хныканье, спрашивает, зная точный ответ: — Оседлаешь своего императора?       И Шуга действительно, облокачиваясь на мощную грудь, направляет прямо в себя член, самостоятельно насаживаясь. Юнги входит с хлюпом природной смазки и масла.       Брюнет прогибается в спине до хруста позвонков, закидывает голову назад, открывая вид на шею, где красуются красные отметины его императора-мужа-любовника.       Юнги вскидывает бедра несколько раз, заходя до предела глубоко, заполняя семенем Шугу до краев, от чего последний валится вперед — прямо на супруга, тихонько хихикая. — Узел?       Император только мягко чмокает блондина в губы, убирая потную челку со лба, поглаживая того по голове, шепча: — Будет больно, — альфа прокусывает место чуть ниже ключиц, впиваясь клыками и раздирая кожу. Зализывая рану, пробуя кровь на вкус. Метка — показатель пренадлежности. А Шуга был и будет только для своего императора. Всегда, навеки вечные.       Омега шипит, дергаясь, но сильные руки не дают ему соскочить с члена. И только лишь поглаживая поясницу, успокаивая, брюнет проваливается в сон, так и оставляя внутри, и так глубоко в лучших смыслах, Юнги.

***

      На следующее утро после завтрака Шуга падает в обморок. Придворный лекарь измеряет пульс, подтверждая догадку: — У императора Мин будет наследник.