Моцарт, рок и не(завидное) соседство

Ваше право не согласиться, но о человеке очень многое может сказать то, как он начинает своё утро. Пресловутое «как» включает время пробуждения, степень офигевания от жизни, громкость голоса, с которой пробудившийся приветствует новый день, фразы, которыми он приветствует других пробудившихся (включая нецензурные), эмоции (включая страдания), мысли (включая суицидальные). «Как» включает в себя силу, с которой человек ударяет по будильнику, если таковой имеется, оценку первого ощущения от пробуждения по шкале от «чёрт, я опять не умер во сне» до «ура, здравствуй клёвый новый день!» и многое-многое другое. Все мы по утрам просыпались, и то, о чём я говорю, понимаете. Пожалуй, всё вместе взятое может многое сказать о том, как человек относится к самой жизни. Несмотря на то, что Антонио Сальери предпочитал ночной образ этой самой жизни, утро ясное он любил. Правда, всей душой его любил. Если оно у него начиналось после полудня и текло медленно, как густой мёд, и было таким же сладким. Сладко-идеальное утро Антонио включало в себя долгие потягушки в чёрных шёлковых простынях, неторопливое приготовление капучино и потягивание оного на нагретом Солнцем балконе в компании хрустящего свежего круассана, ещё горячего изнутри — классика рекламы. В иной компании Антонио и не нуждался, хотя успешному и привлекательному мужчине часто навязчиво и не очень предлагали встретить утро вместе как дамы, так и господа. Над этим он сначала пытался шутить, потом понял, что нужно остужать пыл парой резких фраз, а вскоре такие предложения и вовсе перестали поступать, чему герой наш был, честно говоря, искренне рад. Летние музыкальные фестивали в Вене, в которых он непосредственно принимал участие, к концу июня завершились, и у композитора, наконец, начался заслуженный отдых. В понятие «заслуженный отдых» у него, как и у всякой нормальной совы, входил сон до полудня, а то и дольше, а затем организация для себя любимого сладко-идеального утра ближе к середине дня. Этим Антонио сейчас и занимался: лёг он засветло, в три ночи, и планировал отключиться надолго. Вот только причиной желания скрываться в мире грёз была далеко не усталость: то ли просто вымотался мужчина, то ли так было предрешено свыше, то ли ещё какая неведомая хрень приключилась, но за целую ночь Антонио не сочинил ничего, что могло бы удовлетворить его перфекционистскую натуру. С досадой завершив все открытые проекты в программах и смяв рукописные черновики он отправился спать, надеясь, что проснётся в гораздо более благодушном настроении, нежели лёг. Ведь так оно обычно и бывает: недаром говорят, что утро вечера мудренее. А ещё говорят, что из каждого правила есть исключение… В это утро Солнце не золотило полупрозрачные шторы в спальне музыканта, а из приоткрытого окна веяло прохладой, не слишком типичной для июля, от того ещё более приятной. Начало дня предрекало оному быть тихим, неярким, и очень успокаивающим растревоженные творческими метаниями нервы. Даже птицы, что поселились в густых кронах деревьев через дорогу от дома Антонио, решили не устраивать концерты пасмурным утром. Утром, идеальным для того, чтобы провести его в тёплой мягкой постели, слушая, как лениво постукивают по стеклу редкие крупные капли летнего дождя и наполнять каждую клеточку своего тела спокойствием и ощущением, что не нужно никуда спешить и не нужно никому быть обязанным. Наверное, это один из самых приятных видов свободы, если свободу можно делить на виды. Сквозняк заставил неплотно прикрытую дверь спальни с шумом хлопнуть. Антонио вздохнул, сонно мурлыкнул что-то про плагальные и автентические каденции, перевернулся на другой бок и вынул из-под подушки смартфон. Мужчина, приоткрыв один глаз, глянул на время и замурлыкал ещё более довольно: шесть утра, ещё можно спать и спать… Здоровый сон был для Антонио подарком судьбы: он часто мучился то от бессонницы, то от ночных кошмаров — в жизни композитор не позволял себе бурно выражать эмоции и говорить людям всё, что о них думает, а нервное напряжение накапливалось и изливалось в такой неудобоваримой форме. Потому то, что он хотел спать, мог спать и спать мог сколько хочет, было самым удачным стечением обстоятельств. Сальери отложил смартфон и тяжело опустил голову на подушку. Спустя минуту он уже спал, а спустя пятьдесят девять… NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, NA, Love, gimme love, gimme love, I don't need it But I'll take what I want from your heart and I'll keep it In a bag, in a box, put an X on the floor Gimme more, gimme more, gimme more, shut up and sing it with me… На-на-на… Любовь, дай мне любовь, дай мне любовь, мне это не нужно, но я возьму то, что я хочу от твоего сердца, и я буду хранить это В сумке, в коробке, поставлю и отмечу крестиком на полу, Дай мне больше, дай мне больше, дай мне больше, заткнись и пой это со мной… [1] — КТО ТЫ, ЧУДО…ВИЩЕ? ЧУДОВИЩЕ!.. — простонал Антонио, с головой забираясь под подушку. Никогда такой подставы на его памяти не было! Всё потому, что до сей ночи квартира, что была сверху мирной обители Антонио, не менее мирно пустовала, но музыкант об этом не знал. Кемов, Антонио, конечно, любил, но не в качестве же будильника в семь утра от соседа сверху! — ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ УЖЕ! — завопил он для острастки, когда драный негодный жаворонок сверху начал ещё и прыгать впридачу и каждое «на» сопровождалось прыжком этого… не жаворонка, а долбодятла! Долбил он своими ногами в потолок бедного невыспавшегося Антонио с удивительной точностью ритма. Антонио плотно сжал челюсти и руки в кулаки, глубоко вздохнул, придумывая казни египетские итальянские вредному созданию. — Ну пожалуйста, я хочу спать, — бессильно ударил кулаком по подушке Антонио, прекрасно понимая, что ничего этим действием не добьётся, а от того ему стало ещё более горько. Спать действительно хотелось не на шутку: можно было бы сказать, что веки его налились свинцом, вот только касательно Антонио была там вся таблица Менделеева. Но как бы сильно ни хотел спать человек, грохочущая музыка не позволит пробраться дальше раздражающей нервы дрёмы, не позволит опуститься в забытье, как того хотел Антонио. Последний гаркнул ещё раз, не надеясь, что его услышат, просто от досады, закашлялся и со стоном зажал руками уши. Как бы то ни было, сосед (или соседка?) не внял излияниям Антонио, а запретить слушать музыку и танцевать Сальери вроде как и не мог: время уже не ночное. Горестно простонав, Антонио выполз из-под одеяла, вполз в футболку и тапки и, пошатываясь от слабости, поплёлся на кухню. Он убедил себя, что для разнообразия отпуска порой неплохо пробудиться и в семь мать их утра. Не хотел он конфликтов, не любил их. На кухне Антонио, отчаянно зевая, почти безвольно прислонился к гарнитуру и принялся готовить себе кофе. Негодное существо сверху без устали прыгало и несколько визгливо подпевало группе. Следующим треком был — кто бы мог подумать — известная песня старого доброго «Skillet». Антонио сейчас не помешал бы герой, защищающий сов от жаворонков. I need a hero to save me now I need a hero (save me now) I need a hero to save my life A hero'll save me (just in time) Мне нужен герой, который спасёт меня сейчас, мне нужен герой (спаси меня), мне нужен герой. Который спасёт мою жизнь, герой спасёт меня (как раз вовремя). Антонио страдал. Музыка, объективно говоря, была не такой уж и громкой, в пределах нормы. Но тонкому слуху Антонио представлялось, что от грохота сейчас по стенам пойдут трещины, такие же, как идут по его несчастной нервной системе. — Меня бы кто сейчас спас, прости господи, — шептал бледный сонный Антонио, дрожащей рукой размешивая сахар и сильнее раздражаясь от того, что ложечка звенела по бокам чашки. Первые десять минут вынужденного рок-концерта Антонио честно вытерпел, забившись в угол кухонного диванчика с чашкой кофе в руках. Потом от едва сдерживаемой злости у него начал дёргаться глаз, дрожать рука и гореть задница. Он был готов уже упасть на колени и, драматично подняв руки кверху, возопить о незавидной доле всех сов мира. Однако, в этот чудный миг музыка прекратилась. Антонио прислушался, не веря своему счастью. Губы мужчины неуверенно, медленно растянулись в умиротворённой улыбке, он уже было предвкусил, как вернётся в постель, завернётся в мягкое одеяло, снова нагреет его своим телом и будет спать долго-долго, и пойдут все неудачи далеко-далеко… Да, пожалуй, это даже замечательно, что сосед решил устроить ему такую встряску, теперь вернуться в спальню будет ещё приятнее. Сверху не доносилось ни звука, ни слова, ни единого шороха. Музыка точно прекратилась. И славно. Антонио перевёл дыхание и мысленно перекрестился. Но тут злоебучее существо сверху включило песню группы Раммштайн… Du Du hast Du hast mich Du Du hast Du hast mich!!! [2] Антонио аккуратно, но с душой, бился головой о стену в такт выкрикам солиста. — Уж я точно тебя ненавижу, — прошипел Сальери, отстраняясь на припеве. — У тебя есть, у тебя есть про-бле-мы! — с каждым слогом он всё громче кричал. — ДУ ХАСТ ТЕБЯ ЧЕРЕЗ КОЛЕНКУ ЧТОБ МОЗГИ СТЕКЛИ НА СТЕНКУ! Сосед чем-то грохнул прямо над головой мужчины. И тут терпение Антонио Сальери не лопнуло, но помахало на прощание своему протеже и под ручку с выдержкой укатилось в дальнюю тундру. Чашка грохнула об стол, но Антонио, вопреки своей аккуратности, даже не стал проверять, не появилось ли на ней трещинок… или на столе. Скажу по секрету, они появились, но о том мы Антонио, конечно, не скажем. Последний же одним движением накинул на себя халат, с неким злорадным удовлетворением особо туго затянул пояс и уверенной походкой направился к двери. Не дай вам Бог увидеть гнев терпеливого человека. — Тебе конец, тебе пиздец, — звенящим от злости шёпотом говорил Антонио, поднимаясь по лестнице и оборачиваясь: не слышит ли кто маты культурного человека? Но в семь утра в выходной день было, конечно же, пусто. — Я сломаю твой музыкальный центр, я свяжу тебя и засуну в рот кляп, а потом я буду бить по батарее палкой и смеяться, и водить ножом по сковородке, и фломастером скрипучим по бумаге, и гвоздём по стеклу. Посмотрим, как ты тогда будешь прыгать, шуметь и мешать порядочным людям спать до обеда. Но вот Сальери оказался у двери соседа, и мысли о мести сразу покинули его голову, и гнев как-то улетучился: музыкант был вспыльчивым и чувствительным, но вовсе не злобным человеком. Прежняя досада и злость на незнакомца на некоторое время дала ему уверенности подняться к его квартире, а вот поговорить с ним злости уже не хватало. Более того, непривычный к коммуникациям с незнакомыми людьми, Антонио даже немного испугался. Ну как дверь ему откроет быдловатый амбал, неспособный к конструктивному диалогу? Сомнение было поражению подобно: Антонио знал, если сейчас не позвонит в дверь и не поговорит с соседом, через десять секунд он уже уговорит себя уйти и терпеть, а терпеть ему не хотелось. Сальери шумно выдохнул и поскорее вдавил палец в кнопку звонка, а для верности ещё и застучал другой рукой в дверь. И стоял так секунд пятнадцать. Он желал уже смириться и уйти страдать, как музыка притихла, и послышались шаги, быстро приближающиеся к двери. «Ой во что я ввязался, » — вжал голову в плечи скромный композитор, но в следующую секунду взял себя в руки, расправил плечи и глянул с вызовом. В открывшейся двери показалось растрёпанное светловолосое создание мужского пола в нелепом светло-сером халатике с леопардовым принтом. И почему-то с накрашенными глазами. «Просто фрик, пронесло, » — выдохнул Антонио, не в силах отвести взгляда от неожиданно симпатичного виновника его раннего пробуждения. «КАКОГО ДЬЯВОЛА ТЫ ЗДЕСЬ ШУМИШЬ?» — вот-вот хотел было от души заорать Антонио, но так как был культурным и интеллигентным, осторожно, будто пенку с молока снимал, сказал: — Здравствуйте, я ваш сосед снизу. Не могли бы вы, если не затруднит, немного приглушить музыку, пожалуйста? — Я Моцарт, — спокойно ответил странный человек, как будто это могло всё объяснить. — И вам доброе утро. — Я Сальери, будем знакомы, — вздохнул Антонио, почему-то не желая уходить. Его взгляд так и останавливался на молодом человеке. Он отметил про себя, что чем-то этот Моцарт ему очень нравится, но не мог понять, чем. Особенно странно это было после того, как он от души позлился на него. — Все Моцарты жаворонки? — мягко улыбнулся композитор, как бы намекая на причину своего посещения. — Все Моцарты музыканты, — почесало кончик носа лохматое создание. — Я парень громкий, и вам, уважаемый Сальери, придётся смириться с тем, что я буду сверху. Увидев округлившиеся глаза мужчины, Моцарт осознал, что несколько двусмысленно прозвучала фраза, и захохотал, искренне, заливисто, запрокидывая голову назад. Антонио всегда веселил такой смех… если смеялись не над ним. — Я хотел сказать, что ничего не могу поделать с тем, что люблю слушать и играть музыку, и всё это громко, и всё это над вами, — улыбаясь ответил Моцарт. — Я буду жить здесь, в Вене, около полугода точно, вероятно, даже дольше. А раз мы соседи, давайте… дружить, что ли? — Эм… ну… — стушевался Антонио. Он неловко отвёл взгляд и теребил теперь рукав халата. У Антонио не было близких друзей. Музыкант вообще трудно сходился с людьми, а от таких скоропалительных предложений дружбы, просторечно выражаясь, выпадал в осадок. Мужчина считал, что только легкомысленные люди могут предлагать дружбу так запросто и быстро, и в целом не ошибался в своих предположениях. Однако Антонио не учитывал, что легкомысленность не исключает верность и искренность. — Молчание — знак согласия! — радостно пискнул тем временем странный юноша. Своими маленькими, но цепкими ладонями, он схватил руки Антонио, привлекая в квартиру, а того словно током дёрнуло от какой-то невыносимо непривычной нежности. «Почему мне приятно это прикосновение?!» — была первая мысль, «Да что он себе позволяет?!» — вторая. Музыкант с большим трудом заставил себя отстраниться от юноши и со всей строгостью взглянул на него. Тот нелепо улыбался, недоумённо хлопая накрашенными глазками, будто даже не ожидал, что Сальери не последует за ним. — Если нет времени, приходите, когда удобно, — миролюбиво поднял руки парень. — Я пока тут обустраиваюсь и уходить никуда не собираюсь. Да и не прибрано у меня сейчас, я как раз уборку делал. Вы уж поймите, я без музыки никак прибираться не могу, сразу скучно становится. Я постараюсь побыстрее. — Постарайтесь, — процедил Антонио. — Я так понимаю, мы ещё не раз встретимся. — Вы так смотрите на мою талию, что я уверен: мы встретимся ещё раз, и ещё раз, и ещё много-много раз, — томно простонал наглый парень, непристойно крутнул бёдрами на глазах у ошалевшего от такого бесстыдства Антонио, и снова расхохотался своим странным заливистым, звонким смехом. Это предположение почему-то ужасно смутило и разозлило Антонио, и он поскорее отвернулся, направившись к лестнице, дабы Моцарт не увидел его горящих щёк. А тот так и заливался за его спиной смехом, который Сальери захотел сравнить одновременно с серебряным колокольчиком и агонией раненой гиены. *** Только вернувшись в квартиру Антонио словил себя на мысли, что, по сути, молодой сосед сверху его коллега. «Интересно, какой ты музыкант, — скептически улыбнулся Сальери, запирая дверь. — «Наверное, диджей какой-нибудь». Сон, к превеликому неудовольствию Антонио, уже ушёл. Чтобы не терять даром времени, композитор пошёл в комнату, оборудованную под маленькую студию. С неким удовлетворением он заметил, что музыка стала ненамного, но тише, а может, он уже прислушался? Сальери решил не зацикливаться на этом и творить дальше. Но спустя пятнадцать минут признал, что смотрит на партитуру, а видит красивого юношу, похожего на соседа сверху. Очень-очень похожего. Один в один. Мысленно он снял с него одежду, огладил руками худенькие хрупкие плечи, ключицы, пробежался пальцами по спине, словно лаская каждый позвонок и в финале нежно массировал обеими руками две небольшие ямочки над ягодицами. Вымышленный парень захихикал, сказал, что ему щекотно, и игриво отстранился. «Это ведь не Моцарт, » — мысленно напомнил себе Антонио и позволил фантазировать дальше: думать, как он ласкает соседа сверху было не только стыдно, но и… горько? Фантазия разбилась о реальность, Антонио ощутил острую досаду: не достанется ему красивый и весёлый сосед-жаворонок. А если и достанется… такой взбалмошный красавчик наверняка ветреный, и даже если Антонио удастся получить несколько часов или дней с ним, Моцарту нельзя доверить своё сердце. Нельзя… а разве он хотел? Музыкант почувствовал, как жар заливает его с ног до головы. «Я влюбился в человека, который лишил меня любимого сна». Антонио смотрел в одну точку и понимал, что сегодня он ни строчки сочинить не сможет. «Ну и ладно, — утешил он себя. — Пока успокоюсь тем, что я успешней этого мальчишки, а вдохновение вернётся ко мне, и моё хладнокровие тоже». Но тут, словно окончательно добивая его, сосед сверху заиграл. Играл юноша, судя по всему, на синтезаторе. Это несомненно играл он, а не включил очередной трек. Почему? Антонио сам себе не мог это объяснить, только сердце его сначала пропустило удар, а потом исполнилось сплавом таких противоречивых чувств, что он едва не разрыдался от эмоций. Музыкант вдохнул воздух жадно, глубоко, словно хотел втянуть музыку в самые лёгкие, хотел дышать ей. У него закружилась голова. И в этот момент композитору показалось, что он идёт ко дну, из-под толщи воды смотрит на блестящее Солнце, не в силах выплыть к нему, получить его тепло, довольствуясь только крохами его света и ускользая всё дальше во тьму. Антонио всхлипнул, опустился на пол, даже не заметив этого. Он пытался убедить себя, что это не Моцарт играет, но у него не получалось. Он дослушал мелодию и в странной надежде вбил в поиск фамилию соседа. Долго читал. Ещё дольше слушал. Ещё дольше страдал. Сосед был действительно талантливый пианист, скрипач, начинающий композитор. Это был соперник. Сильный, сказочно красивый, сказочно долбанутый на всю лохматую златовласую голову соперник. И он, Антонио, успел влюбиться в эту заразу за какие-то минуты не то чтобы совместного, но существования. Антонио тихо взвыл. Взвыл и решил, что французский коньяк — это то, что ему сейчас нужно больше, чем воздух. Сосед продолжал играть. *** — Я знал, что вам понравится, как я играю, — самодовольно сказал Моцарт, отпирая дверь Антонио и даже не замечая, в каком состоянии его гость. — Я вот решил… а-а-а! — Как. У тебя. Это. Получается? — даже не подумал дослушать Антонио. Он выглядел очень несчастным, с красными от бессонницы и блестящими от коньяка глазами, растрепавшейся причёской и расстёгнутой на две верхние пуговки рубашке. Очень несчастный на вид Антонио прижал к стене очень удивлённого таким напором Моцарта. Тот признаться, не сопротивлялся даже. Причиной этому было краткое изумление от разительного изменения в поведении Сальери утром и через несколько часов после. Моцарт догадывался, что в обычном состоянии сосед ни за что бы не «пришёл в гости» и не заговорил бы в подобном тоне, но крепкий коньяк, аромат которого вплыл в квартиру вместе с мужчиной, сделал своё дело. Антонио тем временем дико и вместе с тем жалобно глядел на причину своих страданий.  — Это ведь ты сочинил, сам сочинил, я нашёл твои произведения в Интернете… Как?! — Кх-х-х… каком кверху!.. — фыркнул Моцарт, возвращаясь в прежнее счастливое состояние «я у мамы дурочка». — Ты сейчас сам каком кверху окажешься, если не скажешь, кто тебя учил? Кем ты вдохновлялся? Как ты э-то соз-да-ёшь?! — Антонио восклицал почти с мольбой, и хоть выглядел сейчас довольно грозно (насколько вообще грозно может выглядеть выпивший человек), на деле готов был на коленях молить соперника поделиться секретом создания такой музыки. — Сальери, хватит! — сварливо крикнул парень, выворачиваясь из кольца рук, в которые его вовлёк мужчина. — Это моя фишка — пьяным вламываться в дома к порядочным людям и приставать с дурацкими вопросами! — Моца-а-а-арт, — сполз по стене Сальери, закрывая лицо руками. — Ну ладно бы ты в моей жизни появился. Я бы потерпел, я привык терпеть. Так ведь ты, сука, ещё и надо мной поселился! Скотина-рановстайка, как мне жить теперь, если ты постоянно будешь напоминать мне о том, что ты существуешь?! — Нет, ну мне конечно предъявляли за существование, но ты с этим быстрее всех остальных справился, — фыркнул Моцарт, пытаясь приподнять Антонио с пола. — Лидируешь, Сальери. Я тебе за это приз дам. — Ты мне лучше просто дай, — пьяно прошептал Антонио, втайне надеясь, что Моцарт не услышит. Но тот услышал, пьяный шёпот — шёпот громкий, а ещё Моцарт находился в непосредственной близости, волоча обладателя этого голоса вглубь квартиры. Услышав последнюю фразу, музыкант даже остановился. — Дать поспать? — уточнил он. — Пере. — Спать? — Не я это сказал… — Конечно, ты двух слов связать не можешь! — И двух нот тоже не могу… я бездарность! — Ты дурак. Так они и дошли до спальни. — Лежать, — велел Моцарт, толкая соседа в сторону кровати, укрытой белым пушистым покрывалом. — Ох не думал я, что так начнётся наше знакомство. — Что, прямо сразу? Сейчас? — упавший было на постель Антонио заёрзал и будто только теперь понял, что пьяный пришёл к объекту своих воздыханий и как-то случайно оказался в его комнате. Ему стало очень стыдно. И очень интересно. — А чего тянуть? Видишь, в каком ты состоянии? — В нетрезвом, — робко пояснил Антонио. — Так мне раздеваться теперь что ли? — Ну, если тебе удобнее спать без одежды, — захихикал Моцарт, — я только за. Тут разум Антонио наконец начал проясняться, и несчастный скромный композитор залился краской, а Моцарт, видя сие, смехом. — Простите-простите-простите, — на одном дыхание забормотал Сальери, вскакивая с кровати, которую сам Моцарт уже обозвал «траходромом», но мы не будем заострять внимание на этой детали. — У меня помутился рассудок, я уже ухожу, простите за беспокойство… — А приз?! — Какой ещё приз? — Крепкий здоровый сон на этой кровати и пробуждение самой красивой мелодией. А когда ты проснёшься, я принесу тебе в постель кофе с молоком и блинчики с ягодами, — мягко улыбнулся Вольфганг, надавливая на плечи соседа и вынуждая того опуститься на кровать. Пока Сальери осмысливал услышанное, юноша сел рядом с ним. — Послушай, я часто сталкиваюсь с тем, что кто-то начинает меня ненавидеть. Чаще всего это за мой несносный язык, который я не в силах удержать за зубами, но бывает, что завидуют моему так называемому таланту. Скажи честно: ты завидуешь? Я чувствую, что… — Нет, — тихо, но твёрдо ответил Антонио. — Не будь о себе такого высокого мнения. — Оке-е-ей, тогда ты случайно надрался и вломился ко мне с вопросом о том, как мне удаётся писать такую музыку. Не переживай, это типичный случай, каждую неделю такое у меня бывает… — Ты мне нравишься, — выпалил Сальери, глядя в стену. Он внутренне сжался, готовый к оскорбительному смеху. — Об этом надо поговорить на трезвую голову, — только и сказал, отчего-то горько вздохнув, Вольфганг. — Ну и угораздило же тебя… Хотите верьте, хотите нет, но Моцарт уговорил соседа остаться. Потому, что тот и сам втайне очень хотел остаться, а то, что мы втайне желаем, так просто воплотить в жизнь, если кто-то извне раз десять скажет твёрдое «да» нашему желанию. *** — Знакомься, Зигмунд, вот она, твоя новая мама, — прочирикал Моцарт, показывая чёрно-белого котёнка Сальери. — А почему это я — мама? — только и спросил он, равнодушно раскладывая итальянскую пасту, приготовленную по своему фирменному рецепту, на тарелки. Моцарт уже добился такого расположения, что без предупреждения вламывался в квартиру Антонио так же, как тот однажды зашёл в гости к нему. Более того, Сальери уже даже привык к тому, что сосед забегает к нему на обед, и волновался, если Моцарта где-то носило, а носило его часто, и приносило порой с совершенно неожиданными… — Раньше ты притаскивал сюда какой-то музыкальный антиквариат, а теперь уже и животных приносишь, — наигранно сокрушался мужчина. — Так почему это я — мама? — Хорошо, будешь папой, — спокойно согласился Моцарт, почёсывая котёнка за ушками. — Мурчит. — Второй вопрос: почему ты назвал кота Зигмундом? Или у тебя настолько всё по Фрейду, что… — Хы-хы-хы, да нет, Зигмунд обычное немецкое имя, оно мне первым в голову пришло! А может… и правда по Фрейду! — Моцарт спустил котёнка с рук, и тот вприпрыжку бросился к Сальери, вернее, ко вкусным запахам, витавшим рядом с ним. — Иди руки мой, «папа»… тебе самому отец нужен, — ворчал Антонио, хотя причин для ворчания у него, вследствие дружбы с Моцартом, значительно поубавилось. Пока Вольфганг был в ванной, Антонио разглядывал котёнка, а котёнок разглядывал его. — Он громкий, — предупредил Антонио, глядя в зелёные блестящие глазки. — Зато он будет рано вставать, чтобы покормить тебя. Я бы так не смог. Я вообще котов не очень люблю, шерсти от вас много, и сбегаете часто. Потом страдать. Котёнок, не понявший ни слова, и лишь уяснивший то, что человек проявил к нему внимание, требовательно мяукнул и прыгнул прямо на колени севшего было за стол мужчины. — Теперь ты нравишься не только мне, — заметил зашедший в этот момент Моцарт. — Зигмунд-Зигмунд, не думал, что ты заберёшься на колени к Антонио раньше, чем я. На это заявление фыркнул и котёнок, и Антонио. *** — Помнишь первый день нашего знакомства? — прошептал Моцарт, двумя пальцами проводя по щеке Антонио. Он молчал непривычно долго, примерно полчаса, и Антонио уже было подумал, что молодой человек уснул. Но, его, очевидно, снова потянуло на разговоры, и Антонио-сова не был против такого расклада. Может, вымотается и поспит вместе с ним до полудня, а не уйдёт опять под утро, оставив только сообщение в соцсети и кофе, приготовленный заботливо, неумело, и слишком рано, а потому остывший. — Это было три недели назад, конечно, партитуру мне в пятку, помню, любовь моя, — ответил мужчина. Сальери всё ещё смущался при напоминании той ситуации, но вместе с тем ему хотелось неудержимо смеяться, стоило только представить, как он заваливается в квартиру к ни о чём не подозревающему Моцарту. Последний, не удовлетворённый страстностью ответа, принялся его щекотать. — А помнишь наш первый диалог? Перед этим самым? — Его забудешь… Но Вольфганг, видимо, решил, что Антонио вполне мог забыть его, а потому принялся разыгрывать сцену в двух лицах: «- А кто будет снизу? — Конечно, ты! — Да с чего бы это? — Вспомни, на котором этаже живёшь. Да ты по жизни снизу, понял? — А в постели хочу быть сверху, должна же в жизни быть хоть какая-то справед…а-а-а… Амадей продолжай!» Антонио рассмеялся, потому что прикрытый одной простынёй и то лишь снизу любовник сел на его бёдра и мимикой изображал, как умел, участников этого не столь давно произошедшего диалога. А умел он это превосходно, как и многое-многое другое. Собственно, одно из этого «другого» и было причиной тщетно скрываемой печали Сальери. — Что-то не так, так ведь? — заметил Моцарт, уже серьёзно глядя на Антонио. — Ну что не так? — Я чувствую, что мы не можем долго быть вместе. Я очень счастлив с тобой, но мне так страшно, что это счастье закончится, — признался мужчина. Моцарт смотрел на него с такой смесью изумления и обиды, что ему вдруг стало жутко. — Почему? — только и спросил Вольфганг, принимая вид глубоко оскорблённого человека. Он слез с бёдер любовника и лёг рядом, испытующе глядя на него. «Рано или поздно мне придётся признаться, что его гений причиняет мне и счастье, и боль,» — подумал Антонио, встретившись с глазами возлюбленного. Он решил, что дольше тянуть не следует. — Ты так быстро можешь написать то, что ещё долго будет звучать в сердцах людей. Нет, не долго. Вечно. Ты гений, Амадей, а я неподходящая партия для тебя, — только и сказал он, и, словно желая, чтобы не вырвалось больше ни слова, взял руку молодого композитора и нежно прислонил её к своим губам, медленно принялся целовать. — Не тот гений, кто за день пишет произведение, а тот, чьё произведение будут помнить не один день. И не один месяц, и не один год, и не один век. Тот, чьё произведение меняет реальность и вникнувшего в произведение человека в лучшую сторону. То, которое впечатляет. То, которое вдохновляет других людей создавать свои произведения, которые тоже, пусть даже немного, изменят мир и людей к лучшему. Все, кто творит — немного гении. Все. Моцарт не отнимал руку, говорил с сочувствием, но без толики снисхождения, так, словно больше всего на свете сейчас хотел, чтобы Антонио его услышал и понял. И Антонио понял. — Я… согласен, — сказал он, неловко глядя в стену. — Ты прав, но мне не становится легче, мне кажется, что я зря проживаю свою жизнь. Думаешь, я могу кого-то впечатлить или вдохновить? — Антонио, знаешь, что я слушал тебя задолго до того, как наши пути пересеклись? Знаешь, что в тот день, в день нашей первой встречи, я играл то произведение, которое создал, вдохновившись твоей музыкой? Теперь знаешь, — улыбнулся Моцарт, погладив рассыпавшиеся по подушке локоны любимого и очень ошалевшего от услышанного человека. — Мы с тобой связаны, и оба это чувствуем. И мы оба счастливы, когда вместе, какие ещё тебе нужны подтверждения? Ничего не говори. Если тоже любишь меня — насыпь корма Зигмунду, а то он вон за дверью мяукает, а мне вставать лень. Когда Сальери, накормивший котёнка, вернулся, Моцарт уже сладко спал. Его золотистые волосы разметались по подушке, соскользнувшая простынь обнажила стройную ногу. Антонио укрыл его, лёг рядом, осторожно, чтобы не разбудить, положил руку на талию, невесомо поцеловал в плечо. И подумал, что любовь, это, наверное, жертвовать чем-то ради любимого человека. Сном, например. Завтра, точнее, уже сегодня, он встанет даже раньше жаворонка-Моцарта и приготовит тому самый красивый завтрак, и разбудит ласково, и… Спустя минуту Антонио уже крепко спал, и проснулся спустя много-много, целых девять часов здорового сна, от запаха кофе и поцелуя того, кого он сам же хотел будить таким банальным, но беспроигрышно приятным образом. Это утро стало для них обоих сладко-идеальным, как и последовавшие за ним многие-многие другие утра.