перья хорошо горят.

ястреб открывает глаза. уже точно за полдень, солнце светит слишком ярко. через распахнутое настежь окно дует ветер, разбрасывая в разные стороны льняные занавески. должной прохлады весь этот шелест и суматоха ткани у окна не приносит: японское лето беспощадно съедает случайных прохожих, перебегающих из тени в тень, сжирает поезда, прячущиеся в прохладе тоннеля. ястреб смотрит на солнце через окно и щурится. ястреб хочет, чтоб японское лето проглотило и его тоже. встать оказывается сложнее, чем казалось: ватные и затекшие после сна конечности не разгибаются, не сгибаются, не делают в принципе ничего, что должны делать конечности. часы на тумбе показывают страшное «12:44», экран телефона — десять пропущенных звонков от мируко, пятнадцать смс-ок от мируко, несколько сообщений в месенджере от мируко, три упоминания в твиттере от мируко, два сообщения в директе инстаграма от мируко и одно огромное голосовое сообщение в аймеседж от мируко с подписью «СРОЧНО» и много грозных эмоджи. окей. теперь это утро нравится ястребу еще меньше. ястреб долго стоит перед открытым холодильником, почесывая бок. между вчерашней пиццей, парочкой заплесневевших лимонов и странным контейнером в углу, содержимое которого больше напоминало цивилизацию на начальном этапе родовой общины, чем еду, ястреб выбирает кусок вчерашней пиццы и холодную банку пива. от банки пива у лба становится чуточку проще функционировать, от куска пиццы во рту — чуть менее мерзко существовать прямо здесь и прямо сейчас. ястреб продолжает смотреть в окно и щуриться. хочется, как по старой-доброй, опереться спиной на перила, а потом случайно упасть вниз. пролететь пару этажей, прикрыв глаза, а затем резко расправить крылья и взлететь вверх. выше. еще выше. в ы ш е . касаться перьями неба, цеплять пальцами пух облаков, смеяться солнцу. ястреб, как в трансе, смотрит на солнце, прищурившись, и касается пальцами спины возле лопаток. на подушечках остается холодный и липкий след: кажется, швы разошлись во сне, и нужно сменить повязки. видимо, все же придется перезвонить мируко. будет проще, если она заедет за ним на машине и отвезет в больницу. — привет, слушай… — тебя выкрали инопланетяне? курицы-инопланетяне? где тебя носит уже пятый день подряд? ястреб отодвигает телефон от уха и морщится. его доверие к этому дню тает на глазах. — дома. ястреб открывает банку пива, прижав телефон к уху плечом. из-за этого вспышка боли резко стреляет куда-то в позвоночник. ощущается так, что хочется выть. ястреб молчит и роняет банку на пол. банка шипит и заливает кремовый ковер. окей. теперь это утро не нравится ястребу еще больше. — ястреб, все в порядке? — … — ястреб? — ты сможешь приехать? я думаю, мне нужно в больницу. — … — кажется, швы на спине разошлись. — буду через десять минут. ястреб отключает телефон и бросает его на кровать. банка на полу перестала шипеть. в голове ястреба — белый шум радиопомех. хочется, как по старой-доброй, опереться спиной на перила, а потом случайно упасть вниз. закрыть глаза, пролететь пару этажей и… не взлететь. разбиться. вместо падения из окна ястреб падает в кресло и закрывает глаза. ястреба тошнит. тошнит от боли. тошнит от обезболивающих. тошнит от запаха крови. тошнит от жалостливых взглядов людей вокруг. тошнит от жалостливого взгляда из зеркала. и как только он это терпел? он же жил с этим годами. всю жизнь, если быть точным. ястреб не помнит, что случилось. последнее, что он видел — это безумный взгляд глаз напротив. последнее, что он слышал — шипящее ему в губы я тебя ненавижу. последнее, что он чувствовал — выжигающее синее пламя и кричащее я тебя уничтожу. ястреб бы его понял, если бы правда уничтожил. убил. стер в порошок. в пепел. в древесную труху. оставил только пыль и следы копоти на стенах. ястреб бы его не ненавидел за это. это было бы честно, он действительно заслужил. ястреб подтягивает к себе ноги и касается лбом коленей: он не умер, но его действительно уничтожили. следующий кадр — мерный и назойливый писк медицинской техники, белый потолок, больничная палата, хлорка, бинты. следующий кадр — мируко, уснувшая на стуле. следующий кадр — эндевор, пишущий что-то в телефоне. палата была стерильно-белой. ни единого красного пятна. абсолютное отсутствие красного. ни одного красного пятна. ни одного. мируко рассказывала, что теперь она как в тех крутых мультфильмах из детства про киберпанк и крутое будущее, показывая крутую бионическую руку. ястреб смеялся, называл ее синдзи и приказывал полезать в робота. эндевор говорил, что они обязательно что-то придумают. не бывает безвыходных положений. ястреб улыбался и говорил, что тоже надеется, что все решится. ястреб смотрит в его глаза и думает, и как это он раньше не догадался? следующий кадр — ястреб беззвучно кричит, обнимая колени и раскачиваясь на полу. следующий кадр — ястреб улыбается и говорит, что неважно себя чувствует, что, наверное, ему пора домой. следующий кадр — ястреб смотрит в зеркало, а затем разбивает его и свою руку о стекло. следующий кадр — ястреб смеется и говорит, что его бионические крылья точно будут красными. дань привычке. следующий кадр — ястреб лежит на полу и допивает уже вторую бутылку джина. тянется к полупустой пачке сигарет на тумбе. следующий кадр — даби чиркает зажигалкой и скрипит ехидными смешками, как старая половица в фильме про дом с приведениями. ястреб тычет его локтем в бок и растягивает недовольное хэээй!, на что даби просто пожимает плечами. — никогда так не делай, придурок! — а не то что? заклюешь меня до смерти? ястреб закатывает глаза, даби снова скрипит половицами в голосе. — между прочим, у ястребов очень острый клюв. — между прочим, мне плевать, колибри. — однажды я тебя уничтожу. — нет, это я однажды тебя уничтожу. ястреб не может его ненавидеть. он пытался. он кричал это в небо. он шептал это в пол. он требовал это у бога. он молил об этом у дьявола. ничего не помогло. он просто не может его ненавидеть. и, наверное, это и есть то, что его окончательно уничтожило. следующий кадр — мируко резко открывает дверь, кое-как стаскивает с себя наспех зашнурованные кроссовки и буквально в несколько прыжков оказывается у кресла, где, обернувшись в броню из боли и немого крика, сидел ястреб, поджав под себя колени и положив на них голову. мируко берет его голову в свои руки и поднимает, заставляя посмотреть на себя. — эй, ястреб. прием, прием, земля вызывает ястреба. ястреб смотрит на нее, но не видит. он видит мебель. видит открытую дверь. видит стены. — ястреб? ястреб, ты слышишь меня? ястреб слушает ее, но не слышит. он слышит скрип ткани занавесок, гул автомобилей, треск высоковольтных проводов. — ястреб? ястреб, это я. — … — это я, ястреб. неожиданно выключается свет. — угадай, кто? никотин, горящая древесина, обожженный металл. если бы кто-то решил сделать туалетную воду и назвать ее «даби», ястреб бы сказал, что рекламировать такое себе может позволить только смерть. — это ты. ястреб не видит, но чувствует: улыбка даби касается его уха и шеи. — правильно, это я, ястреб. ожидаемо включается свет. — ястреб? ястреб? ястреб видит и слышит мируко. мируко держит его лицо в своих руках и, кажется, в сотый раз уже повторяет его имя. — да, да. я тут. мируко будто бы сдувается. как шарик, только вместо воздуха в нее закачали тревогу и панику. ястреб растерянно касается лопаток на том месте, где должны быть перья. пальцы — липкие и мокрые. мир — гудит проводами и сквозит незакрытыми дверьми. мируко — сдувшийся тревожный шарик. ястреб — исчезающее, сгорающее в полуденном солнце воспоминание о том, где он пролетает пару этажей, прикрыв глаза, а затем резко расправляет крылья и взлетает вверх.