Неприкосновенный

      — Покинуть камеры! Живее-живее, девочки…       Предупредительные сигналы, металлический скрежет автоматически отъезжающих в сторону дверей, шарканье пары дюжин подошв. Заключенные не спеша, но и не провоцируя охрану излишней медлительностью, выходят в коридор, строясь в длинную, растянувшуюся на всю каменную кишку блока D ярко-оранжевую шеренгу.       Жители пятнадцати камер готовы к началу нового «увлекательного» дня.       — Джин!       — Здесь.       — Боссард!       — Здесь, капитан, сэр.       — Ширинку застегни, клоун. Шульц…       Пока Майк проверяет, все ли подопечные его блока пережили очередные сутки, Эрвин, заведя руки за спину и покрепче сжав рукоятку резиновой дубинки, стоит у закрытых на время переклички дверей, ведущих в следующий сектор. Он безучастно смотрит на своего коллегу, но при этом время от времени бросает гораздо более заинтересованный взгляд на ближайшего к нему заключенного, выглаженная, без единого пятнышка форма которого не может не привлечь внимания.       — Аккерман!       — Здесь, — тонкие губы размыкаются всего на мгновение, но в остальном выражение бледного, удивительно изящного для такого места лица ни капельки не меняется.       Внешность Ривая, заключенного с нашивкой «№8888» на груди, была невероятно обманчивой. Мимолетная ухмылка пробегает по губам Эрвина. Да, пожалуй, так сильно его не обманывал ещё никто.       Аккерман был мелким, как не прошедший фазу пубертата подросток, ассоциацию с которым лишь усиливало гладкое, не знавшее бритвы лицо и модная стрижка. Свободная форма, рукава и брючины которой Риваю пришлось подворачивать, а затем — подшить, подчеркивала бледность и тонкие черты лица, отчего Аккерман казался хилым и щуплым.       Увидев его впервые где-то полгода назад, Эрвин был уверен, что Ривай станет новой «малышкой Сьюзан» их блока и принятие душа для него, как и отбой, превратятся в сущую агонию. Конечно же, такого рода эксцессы должны были предотвращать охранники (и Смит в том числе), но… за всеми ведь не уследишь, верно? К тому же, насколько ему было известно, некоторые служащие их богадельни сами не брезговали пользоваться своим положением.       Эрвин так не делал. Но и не осуждал. В конце концов, здесь, в тюрьме, не так уж и важно, какого цвета твоя форма, — все они здесь поехавшие. Единственным своим неоспоримым отличием и преимуществом он считал то, что у него в отличие от заключенных есть возможность выходить за стены.       Но предсказания Смита не сбылись, принеся ему небольшой убыток из-за проигранных пари. Однако то удивление, что он испытал, зайдя как-то раз утром в камеру к Аккерману и увидев его соседа на полу со сломанной «в результате неудачного падения с верхней полки» шеей, окупило все эти мелкие неприятности. Ривай говорил спокойно, глухо, мол, соседу, видимо, приснилось что-то нехорошее, вот он и вскочил с постельки, со сна позабыв, что она не на полу. Упс.       Так и сказал. «Упс». И в этом безэмоциональном и коротком замечании Эрвин увидел всю суть этого человека. Решетка не подчинит его. Тюрьма не подчинит его. И уж тем более вшивый мексикашка, севший за продажу наркоты деткам, не смог подчинить его. Но явно попытался, обманувшись видимой хрупкостью Ривая.       И был убит.       Но всё было чисто. Обследование тела, камеры, опрос общавшихся с покойным заключенных не дали ни малейшей зацепки, ниточки, указавшей бы на причастность Аккермана. Но Эрвин точно знал, что это он.       В тот день, вернувшись со смены в свою квартиру, он впервые дрочил на мужчину, вспоминая это холодное, отстраненное лицо и издевательски равнодушный голос.       — Марш в столовую, леди!       Как только Майку не надоели эти шутки? Эрвин поворачивается к охраннику по другую сторону решетки и коротко кивает. Очередной предупредительный сигнал, и вереница заключенных послушно шагает сквозь открывшуюся дверь на невесть какой, но всё же необходимый им завтрак. Ривай проходит мимо Смита первым, и всего на секунду их взгляды пересекаются.       У Эрвина был отпуск, они не виделись две недели. Наверное, именно поэтому помимо обычного равнодушия в глазах Аккермана видится огонёк раздражения.       Скучал, засранец. Но вслух никогда не скажет.       Эрвин снова ухмыляется и, дождавшись Майка, замыкающего пёструю колонну, вместе с ним идёт в сторону столовой.       — Ну что, соскучился по нам? — по-приятельски сжав плечо Смита, интересуется напарник.       — О да, каждую ночь орошал подушку слезами, вспоминая о наших душевных посиделках, — в тон Майку отвечает Эрвин, без труда высматривая черную макушку в голове их «отряда».       Смиту нравилось, как компенсируется их разница в росте. И, будь он проклят, если Риваю это не нравилось.       — Кстати, — спохватывается Майк, хлопая по карманам форменной куртки — осенью в тюрьме всегда было прохладно, — чуть не забыл. С праздником, красавчик.       Эрвин широко улыбается, принимая небольшой свёрток. Бумага мятая и явно уже была использована, но Смита такие вещи не волнуют. Внутри оказывается небольшая коробка. В ней — те самые кубинские сигары и начищенная до блеска «зиппо» с гравировкой «Сукин сын, с праздничком!».       — Как трогательно, — звучно хмыкает Смит и от души пожимает руку Майку. — Спасибо, друг, этот подарок очень кстати.       Они заходят в столовую и, оставив своих «детишек» в очереди за пайком, проходят к столу охраны. Навстречу Эрвину поднимаются ребята из других блоков, жмут руки, хлопают по плечам, поздравляя, подтрунивая и требуя «проставиться». Заняв, наконец-то, своё место, Смит бросает взгляд в сторону вполне определенного стола и на секунду замирает — Ривай смотрит прямо на него. И, как и всегда, взгляд этот невозможно прочитать.

***

      — М-мах…       — Рот захлопни.       Во всем блоке приглушен свет. Через две камеры храпит грузный Лобов, являясь, пожалуй, наилучшим прикрытием творящегося здесь безобразия. Хотя, нельзя сказать, что непрекращающиеся разговоры Боссарда во сне помогают меньше.       Пальцы связанных и закрепленных ремнём рук до боли цепляются в край верхней койки. Она пустует уже пару недель — Ривай так и не смог поладить ни с одним соседом. Но несмотря на то, что близкое знакомство с ним не пережил только самый первый сокамерник, остальные никаких жалоб не высказывали, просто и настойчиво прося начальство о переезде. Места были — блок D редко заполнялся целиком, что для их мелкой тюрьмы в одном из самых захудалых городков штата было делом привычным. Именно поэтому Аккерману редко приходилось делить с кем-то свой угол.       Что было очень кстати.       Пряжка стянутого на руках ремня тихо звякает, каждый раз, когда пытается снять напряжение в плечах. Поза не слишком удобная, но возбуждение так велико и пронзительно, что переживать всерьёз из-за таких мелочей как затекшие руки не выходит совершенно.       Ягодицы с отчетливыми следами от грубой хватки пальцев дергаются вперед, когда к ним прикасается гладкая поверхность резиновой дубинки.       — Ты…       — Я вроде сказал, — тихо, но при этом с ощутимым раздражением начинает Ривай, обходя Эрвина и садясь прямо перед ним на нижнюю койку, — чтобы ты закрыл свой поганый рот.       Смита прошибает насквозь от этого показательного равнодушия. А ещё расстояние от губ Аккермана до собственного колом стоящего и призывно поблескивающего смазкой члена кажется преступно маленьким. Ривай тоже замечает это и… конечно же, дразнит. Склоняется чуть вперед, вроде бы разминая поясницу, и при этом едва ли не цепляет крупную головку ртом. У Эрвина аж сердце сбивается с ритма, когда горячее дыхание опаляет уязвимую в своём отчаянном желании плоть.       Ноги расставлены так широко, как позволяют спущенные до щиколоток брюки. Рубашка расстегнута, отчего легкий, бродящий по тюрьме ветерок скользит по ярко-красным от щипков и выкручиваний соскам, по подрагивающему, покрытому потом прессу в росчерках царапин. Мурашки стекают по позвоночнику снова и снова, но Эрвин уверен, что проклятущий сквозняк здесь совсем не при чем.       Аккерман откидывается на стену, отчего Эрвину, крепко сжав зубы, приходится сильнее повиснуть на руках и опустить голову под верхнюю полку, чтобы иметь возможность смотреть Риваю в лицо.       Тот, как и всегда, невозмутим. На бледном лице не видно ни лихорадочного румянца возбуждения, ни закушенных от нетерпения губ.       Смита бесит это равнодушие. Бесит и подводит к оргазму быстрее любых манипуляций и порно-фильмов.       В руках у Ривая всё та же дубинка, которую он задумчиво прокручивает в ладонях. Эрвин как завороженный смотрит на эти вроде бы рассеянные и бездумные, но на самом деле крайне провокационные движения. Вот Аккерман обхватывает черное, гладкое древко тонкими пальцами. Проводит коротко и мимолетно вверх-вниз, словно бы слегка подрачивая. Проходится по всей длине, примиряясь, привыкая к размеру. Указательным пальцем останавливается на самом кончике, игриво обводя по кругу. Снова скользит вниз, зажимая дубинку в кулаке. Большой палец тянется наверх и слегка нажимает, словно бы…       Эрвин шумно сглатывает, не в силах отвести взгляд.       …словно бы оттягивает крайнюю плоть. Вот, проводит по самому её краю подушечкой пальца, дразнит, говнюк, бессовестно дразнит. Указательный палец снова оказывается на вершине, и, наверняка, блять, наверняка жмёт прямо на дырочку, и Смит готов завыть от дикого желания заменить резиновую дубинку своим членом.       Ривай ловит его поплывший взгляд и… медленно склоняется к дубинке. У Эрвина глаза ползут на лоб, во рту пересыхает, и он забывает обо всем на свете, глядя как расстояние между тонкими, медленно раскрывающимися навстречу губами и блестящим кончиком дубинки сокращается до ничтожных миллиметров.       Господибоже, он же сейчас…       — Пф, — фыркает Аккерман, снова откидываясь на стену и с нескрываемой насмешкой глядя на Смита. — Серьёзно думал, что я пихну её себе в рот? Ты может ей задницу чешешь, пока никто не видит…       — Ну ты и сука, — на выдохе выдаёт Эрвин, утыкаясь лбом в практически потерявшую чувствительность руку и пытаясь восстановить дыхание. — Просто… блять.       Молчит несколько мгновений, ожидая того момента, когда голос ему не изменит, сорвавшись на откровенные рыдания, а затем, открыв глаза и посмотрев всё ещё насмехающемуся над ним Риваю в лицо, говорит коротко и твёрдо:       — Отсоси мне.       — Ты же знаешь, что нет, — спокойно отвечает Аккерман, так устало, словно бы вовсе теряет интерес к происходящему. — Давай по старинке — ты дрочишь, пожимаем друг другу руки и по кроваткам…       — Я отсосу тебе, — перебивает Смит, настроенный как никогда решительно. — Давай. Тебе понравится.       Только слегка приподнявшаяся бровь выдаёт истинные чувства Ривая.       — Какая самоуверенность… На что я тебе сдался? — он осматривает Эрвина от взмокшего лба до не менее мокрого члена и продолжает: — Ты даже на педика не очень-то похож.       — Я никогда не интересовался мужчинами, — сам не знает почему, честно отвечает Смит. — Был женат несколько лет назад.       — А развелись, потому что неосторожно присунул сантехнику? — с кривой ухмылкой уточняет Аккерман.       — Я ни разу не спал с мужчиной.       Ривай резко подаётся вперёд, расстояние между ними — ничтожно. Смотрит прямо Эрвину в глаза, пристально, внимательно. Прохладная ладонь ложится на вмиг напрягающийся живот и, скользнув вниз, замирает на жестких волосках аккуратно стриженного лобка.       — Ни разу? — почти шёпотом. — А что ж ты со мной делать собрался, м? Уверен, что не лоханёшься? А то начнёшь искать у меня влажную киску…       — Я тебя выебу, — жмурясь и качая головой от топящего тело возбуждения, практически рычит Смит. — А потом вмажу. А может и наоборот.       Ривай тихо хмыкает, и его пальцы, словно издеваясь, щекочут четко проступившую от напряжения вену. Эрвин чувствует как вздрагивает от этого легкого прикосновения член. Он сейчас точно схлопочет сердечный приступ из-за перевозбуждения.       — Так на что я тебе тогда? — снова спрашивает Аккерман, и на лице его проступает неприязнь. — Раз не интересуешься мужиками. Это какой-то интересный способ меня унизить, м? Может, это мне нужно тебя трахнуть, чтобы ты понял, что член у меня имеется и я умею им пользоваться…       — Трахни, — без тени шутки и напускной бравады, — я согласен.       Пожалуй, впервые Смит видит настоящее изумление на лице напротив. Даже ублюдские, гибкие пальцы перестают дразнить особо чувствительные места. Ривай пристально смотрит, словно ищет что-то на глубине нереально расширившихся зрачков, а затем кладет руки на одеревеневшие плечи Эрвина. Слегка сминает, вызывая приглушенное шипение, а потом с нажимом скользит ладонями вверх, до сцепленных между собой и прикрепленных к одной из перекладин верхней койки запястий.       — Потрогай меня, — звучит одновременно со звяканьем пряжки.       Мышцы взрываются пронзительным фейерверком, боль широкой, мощной волной прокатывается от кончиков пальцев к лопаткам, встряхивая всё тело и одновременно освобождая от напряжения. Но Эрвин не замечает ничего.       Дрожащие и покалывающие от долгожданного притока крови руки нетерпеливо распахивают оранжевую рубашку. Алчный взгляд скользит по светлой коже, тут и там подмечая старые рубцы и блеклые узоры проступающих вен. Аккерман меньше его, но точно не хрупкий. Его тело крепкое, жилистое, натренированное. Смит опускается перед койкой на колени и стягивает форму целиком.       Ривай ни капли не стесняется собственной наготы, смотрит с вызовом, напускным спокойствием, но в глазах его видны первые искры разгорающегося пламени.       Эрвин вылизал бы его. От головы до пят. Облизал бы каждый палец, тонкие щиколотки, колени, крепкие бёдра и выше, и дальше…       Но времени в обрез. Он и так потерял счет минутам. Возможно, Майк вот-вот проснётся от своей привычной дрёмы, выпьет кофе и, не увидев Смита ни на одной из камер, отправится его искать.       Эта мысль должна отрезвить. Должна стать хлёсткой пощечиной взбесившемуся желанию. Но Смит отбрасывает её, полагаясь на волю случая. Он не упустит такой возможности, он не упустит Ривая сейчас.       Эрвин застывает перед Аккерманом не зная, как и где к нему прикоснуться. Ривай никогда не позволял этого раньше. Нет, конечно же Смит щупал его при досмотре перед каждым посещением психолога и после встречи с адвокатом (чем в последние месяцы пользовался бессовестно и беззастенчиво). Но вот так, наедине, во время их странных, так и не получивших точного названия и определения игр, — никогда.       Придя в камеру Ривая ночью в первый раз, Эрвин ограничился ничего не значащим разговором, просто проверяя собственную реакцию и убеждаясь в своих вполне определенных желаниях к сидящему напротив человеку. Аккерман про тот визит ничего не сказал и не спросил, не разнес слух об охраннике-вуайеристе, что несомненно принесло бы Смиту проблем и неприятностей.       И именно это открыло Эрвину дверь, дав добро на дальнейшие посещения. Он приходил снова и снова, о чем-то спрашивая и почти никогда не получая ответа. Он знал, что Ривай сидит за вооруженное ограбление, в результате которого погибло два гражданских. Но это было сухой выжимкой из личного дела — сам Аккерман так ничего ему и не рассказал.       И вот во время очередного ночного рандеву, Смит внезапно сорвался. Практически рванул к стоящему у койки Риваю, намереваясь сгрести в свои объятия и получить то, что не давало есть, спать, думать, да и просто-напросто жить уже много-много дней. Но Аккерман удивил в очередной раз. Увернулся, заломал руку горе-любовника за спину и со всей дури вжал в каменную кладку стены. Наверное, собирался еще и кастрировать, но у Эрвина встал. Очевидно, крепко и удивительно быстро. Риваю это, видимо, показалось забавным.       Так и началась их связь. Эрвин приходил и отдавал всего себя человеку за решеткой. Аккерман связывал его, щипал, шлёпал, дразнил, доводил до исступления, мастерски дрочил, нашептывая грязные, пошлые словечки на ухо, то и дело его прикусывая и облизывая, отчего Смит кончал ярко и несдержанно каждый раз.       Но трогать Ривая было нельзя. Это было незыблемым правилом. Непреложным обетом.       До сегодняшнего дня.       Эрвин поднимается, коленями опираясь на край койки и слегка наклоняясь, чтобы не биться головой о верхнюю полку. Ривай привстаёт и, положив руки на плечи Смита, заставляет сесть и прислониться к стене. Тут же седлает сверху, нарочно и ощутимо проезжаясь голой задницей по ноющему стояку.       — Долго пялиться будешь, здоровяк? Я же сказал, потрогай меня…       Руки обхватывают крепкое тело, тут же оставляя неосторожные следы на бледной коже. Смит гладит, ласкает, мнёт, пощипывает, но Ривай лишь еле заметно хмурится и прикусывает губы. Сдерживается, не показывает своей слабости. Эрвин теряет голову, вылизывая твёрдые, бледно-розовые соски, тонкие ключицы, изгиб сильной шеи, плавные линии подбородка. С удовольствием и настоящей жадностью принимает прижавшиеся к губам пальцы, обильно смачивая слюной, наслаждаясь солоноватым привкусом огрубевшей от работы кожи.       Ривай смотрит ему прямо в глаза, пока, прогнувшись в пояснице, растягивает себя. Эрвин, не переставая ласкать, смотрит в ответ, ловит каждую эмоцию, так скупо, но оттого более ценно отражающуюся на этом удивительно красивом лице.       Хочет было потянуться за поцелуем, умирая от желания узнать вкус этих тонких, вечно изогнутых в насмешке губ, но едва ли не задыхается, когда сильная хватка шероховатой ладони направляет его член внутрь Аккермана.       Горячо. Узко. Упоительно тесно.       Ривай хмурится сильнее, сдавленно шипит, по миллиметру впуская Эрвина в себя.       — Какого хера ты такой огромный отрастил? — ворчливо и задушено, словно не хватает воздуха. — Только попробуй дёрнуться, блять. Порвёшь…       — А я бы хотел порвать, — резко подавшись вперёд, прижавшись горячими губами к уху и медленно, но настойчиво нажимая на плечи, насаживая на себя, наплевав на слабое сопротивление. — Хотел бы оставить шрам. Десятки шрамов по всему телу. От укусов, шлепков. Я бы всего тебя пометил. Чтобы каждый раз, когда ты будешь принимать душ, и твои пальцы будут цеплять эти метки, ты вспоминал кто и как именно их тебе оставил. Чтобы вспоминал, кому ты принадлежишь…       Член входит до конца, и Смит прикрывает глаза от прошившего насквозь наслаждения. Ривай сжимает, пульсирует вокруг, отчего в голове не остается ни одной связной мысли.       Потому, отстранившись и увидев странную улыбку на лице Аккермана, Эрвин пару мгновений считает, что у него просто галлюцинации на почве эйфории. Однако Ривай, подавшись вперёд и замерев у самых губ Смита, с той же ухмылкой шепчет:       — Грёбаное животное.       И впивается ему в рот. Это сложно назвать поцелуем. Они словно сражаются, пытаясь подчинить друг друга. Кусают, оттягивают, чуть ли не рычат друг другу в рот. Ривай тянет его за волосы, понуждая откинуть голову, и, нависнув сверху, начинает двигаться. Смотрит прямо в глаза, опускаясь и поднимаясь, слегка покачиваясь, выпуская почти целиком и сжимая головку. Эрвин изо всех сил сдерживает стоны, дышит рвано, чувствуя, как волосы на висках взмокли от пота и прилипли к разгоряченной коже.       Но и Аккермана уже не назовешь равнодушным и безучастным. Лицо раскраснелось, глаза то и дело прикрываются от острого удовольствия, особенно в те моменты, когда погрузившийся почти до основания член, задевает простату, посылая тысячу нервных зарядов по всему телу Ривая.       Он становится все более податливым, уступчивым.       И Смит не может не воспользоваться.       Он резко снимает с себя Ривая, ставя его на колени. Аккерман успевает лишь ухватиться за перекладину койки, когда Эрвин, сняв штанину с одной ноги и упершись в постель коленом другой, входит сзади практически сразу на всю длину.       Движется жестко, быстро, сминая бока, ягодицы, плечи Ривая и пытаясь проникнуть как можно глубже. Видит, как Аккерман тянет было одну руку вниз, видимо, решив помочь себе с разрядкой, но это его не устраивает.       Наклонившись вперёд, Эрвин перехватывает обе руки Ривая и, переплетя пальцы, вместе с ним сжимает железную спинку.       — Сука… — только и может выдавить Аккерман, крупно вздрагивая и мечтая кончить.       — Сегодня тебе нельзя себя трогать, — на удивление спокойным голосом отзывается Смит.       Ривай покоряется ему. Осознание того, что тот, кто подчинял тебя, кто держал твою похоть и страсть в собственных руках несколько невыносимо долгих месяцев, сейчас распят под тобой, подавлен своим желанием к тебе, зависим от тебя… Это просто сносит Эрвину голову. В этом есть какое-то нарциссическое извращение — поиметь того, кто практически имел тебя. Власть над этим удивительно сильным, красивым, желанным телом возносит Смита до небес.       Он словно владеет всем миром сейчас.       Он смог прикоснуться к неприкосновенному.       Ривай снова слабо дергается, видимо, опять желая помочь себе быстрее прийти к финишу, но Эрвин, ухватив его за волосы и повернув голову в сторону, целует по-настоящему голодно, топко, подавляя и поглощая без остатка, одновременно с этим входя так глубоко, как только может. Аккерман стонет ему прямо в рот и тут же кончает, пачкая собственную постель.       Смит, сбиваясь с ритма, то застывая, то двигаясь быстро и хаотично, следует за ним спустя несколько минут, понимая при этом, что оргазма Ривая он ждал сильнее.       Валяться и приходить в себя времени нет. Это просто благословение судьбы, что никто не нарушил их уединение, ведь, стоит им только целиком одеться и привести себя в относительный порядок, как коридор прорезает луч фонаря, и голос Майка из соседнего сектора обеспокоенно зовёт:       — Смит, тебя грохнули, что ли?       — Сейчас приду, Майк, — отзывается Эрвин, с усмешкой глядя на даже не встрепенувшегося от внезапного гостя Аккермана, — тут нарушение субординации…       Стоит шагам напарника затихнуть в глубине соседнего коридора, как Ривай, сложив руки на груди и расслабленно откинувшись на стену, тихо, лениво растягивая слова, спрашивает:       — Нарушение субординации — это то, что ты меня трахнул? Или то, что я назвал тебя животным, а не мистером Смитом?       Эрвин улыбается и, выйдя из камеры, бросает напоследок:       — Ещё повторим.

***

      — Проснись, солдат!       Папки звучно грохают на стол, отчего Эрвин дергается, выпрямляясь на неудобном стуле.       — Чёрт, прости, Майк, — с трудом разлепляя глаза и широко зевая, бормочет Смит. — Вымотала меня эта смена.       — Да всё путем, я сдал наш пост, можем топать по домам, — отмахивается напарник, ставший за десять лет совместной службы практически семьёй.       Эрвин поднимается, похрустывая позвонками, потягиваясь и морщась от боли в ноющих конечностях.       — Лучше бы на кушетку лёг, — заметив гримасничество Смита, говорит Майк, — этим стулом пытать можно. Не знаю, как ты на нём спишь…       Эрвин отмахивается, про себя думая о том, что мышцы у него болят не только от стула. Воспоминания о Ривае пробегают горячей волной, вызывая лёгкое напряжение в брюках. Нет-нет, нужно хотя бы добраться до душа.       Аккерман принадлежит ему. И будет принадлежать и дальше. Десятки, сотни подобных несправедливо быстрых и ослепительно ярких ночей, проведенных украдкой в одной камере за железной решёткой.       Скинув форменную куртку, Смит надевает гражданское пальто, ловя в отражении небольшого зеркала в углу их кабинета довольную улыбку на собственном лице.       — Ох, чёрт, — спохватывается Майк, подходя к столу. — Из башки вылетело. У нас же троим одобрили УДО пока тебя не было. Нужны наши подписи, как охранников блока, а то их отпускают уже сегодня… Подпишешь?       — Да, конечно, — не переставая по-дурацки улыбаться, отвечает Эрвин.       Пройдя к столу, он открывает первую папку и… чувствует, как холодный пот стекает по спине.       «Заключенный №8888. Ривай Аккерман»