Her Bloody Heart / Её Кровавое Сердце

Знаете, испытывать одни и те же чувства убивающее занятие. Именно занятие, ведь на большее проявление деятельности ты просто не годен. Как какой-то просроченный неделями йогурт. Просто лежишь — без слёз и проявления эмоций на уже давно поменявшемся лице от бесконечно терзающей апатии. Боль утихает, оставляя толстые бледные шрамы на сердце. Всё вокруг угнетает. А больше всего — «я не смогу описать все свои чувства синей пастой или характерными нажатиями на уже устаревшей клавиатуре». О'Брайена гложет именно это. На его же взгляд это невыносимо эгоистично. До боли под рёбрами. Он хочет себя поругать, наказать, что сейчас его беспокоит только роман, а не тяжёлая участь девушки. Даже сейчас «тяжёлая участь» для него — слишком мягко. Почему большинство людей понимают важность и размер всех чувств по отношению к человеку — только потеряв. Дилан, казалось, прокрутил эту мысль в сотый раз, так и не дав разборчивого ответа. Может это из-за того, что больше не от кого их скрывать? Или с уходом в нашем мире остаётся только хорошее о человеке... Он становится неповторимым идеалом. Так, наверное, и правильно... Думать о ушедшем только в хорошем ключе. «Так заведено» — рассуждает, бубня неразборчивое под нос. Его мысли неправильны или чересчур правдивы... Он совсем не понимает. Приседает на кровать, наконец выйдя из столь долгого лежачего положения. Свесив ноги и невольно покачивая «дьяволёнка» на одной — осознаёт потребность в нужде. Вдруг появляется невероятное желание выпить, которого никогда не было. Забыться. Вот, что требуется измотанной нервной системе. Но искать успокоение в алкоголе — не по его части. Он должен найти что-то труднее. Нет, просто обязан! Ведь давящая тишина уже сводит с ума, а невероятно короткий, повторяющийся круг мыслей... О Боги, для него это просто невыносимая пытка! Медленно поворачивает голову и смотрит в сторону белого стола, на удивление, на нём противный, по мнению парня, порядок. Резко встаёт, сам не понимая: угодить себе — нагло организовать настоящий хаос или...  Подходит ближе и замечает на стуле предмет своих когда-то бессонных ночей. Невольно поднимает старый кожаный блокнот. Он давно исписан, а внешнее состояние обложки оставляет желать лучшего. Не понимает какого же чёрта эта старая, забытая Богом вещь, лежит на излюбленном месте брюнета. Всё же быстро пролистывает. Блокнот исписан довольно интересно и Дилан заметно заострил на этом внимание. То горизонтально, то вертикально. Почерк почти через страницу меняется колоссально, хотя парень не понаслышке знает, что владелец один. Исписано совершенно всё! Маленькие участки заполняют причудливые узоры, а форзацы, подписаны дорогими владельцу людьми. Рандомные цитаты, где-то даже глупые и совершенно ненужные, написаны, как попало: то дугой у уголка, то размашисто на всю страницу. Чернил так особенно много... Он и не задумывался, что существует такое разнообразие синих оттенков... Вот где-то в начале «вещицы» на страницу приклеен пластырь. А здесь заложен в виде закладки непонятный, когда-то написанный на тройку, тест. Дилан, кажись, слишком долго уделяет на забытый предмет внимание. Оторвавшись, немного подумав, подходит к тумбе у кровати и кладёт под стопку, накопившейся литературы. Видно намереваясь полистать, когда пробьёт минутная, возможна часовая, слабость. Усталый, он садится на занятое прежде место. Проводит рукой по закрытой крышке ноутбука. О'Брайен невыносимо прикрывает глаза, кажется, прося прощения у Бритт за столь ужасный поступок. Ему страшно, будто небеса разозлятся и когда он пойдёт в магазин за всё тем же ужасным йогуртом, напоминающим чем-то его состояние, в него средь белого дня ударит яркая молния. Конечно, утрировано. Но страх есть и очень сильный. Он чувствует себя слишком виноватым причём сразу перед всеми. Что-то щёлкает внутри. Он быстро успокаивает себя совсем нелепыми аргументами и резко открывает крышку ноутбука. Почему он должен страдать так мучительно долго? В этом же, по сути, нет ничего плохого? Для него это личный сорт, излюбленного ровесниками напитка. Даже где-то хорошо...? Она бы как никто поняла...? — сам не веря, убеждает себя. Кареглазый мечет взглядом из стороны в сторону по давно уже забытым клавишам. Выдох. И такой любимый для него звук клавиатуры. Писательство — наркотик? Девушку будит яркий свет, который так нагло пропускает светлый тюль. Накрывает голову подушкой, на которой всего секунду назад лежала и протяжно мычит. Окно приоткрыто и её обдувает прохладный ветерок, приподнимая тонкие, запутанные пряди волос. Чувствует себя хорошо, ведь, на удивление, выспалась и одновременно просто ужасно, ведь похмелье уже стучит в окно. Она и не помнит, как вчера добралась домой. Первая мысль — набрать Беллу. Но будучи относительно прилежной решает принять прохладный душ и, пожалуй, позавтракать. Убогое заведение под простым названием «школа» — не ждёт. Проклинает всё и вся. Время. Почти шесть. Значит до будильника её отделяют пять минут и пассивный настрой к подъёму. Опускает ненормально, для спринтера, худые ноги. Рассматривает и делает вывод — «завтрак отменяется».

***

Нехотя подходит к стулу, закиданному грязными и чистыми шмотками. Девушка придерживается позиции: «Чем перекладывать тряпки с места на место, поучу французский или перечитаю Ремарка на свежем воздухе». Скидывает половину на стол. На пол падает спортивная кофта на молнии — «то, что нужно!». — Ох, чёрт, — пятно от, конечно, низкокалорийного, йогурта в районе запястья. — Чёрт, — более эмоционально в сопровождении закатанных глаз. Останавливает выбор на, ура, чистых чёрных джинсах и водолазке. Сегодня я, как никогда — истинная ученица, несмотря на траур, учитывая, в дополнение к образу, кроссовки в тон Марианской впадины. Да, Кая Скоделарио не выделяется чрезмерным стилем и опрятностью. Ведь волосы убраны в небрежный пучок, а несколько выпавших прядей уже загораживают вид перед травянистыми глазами. Но несмотря на всё вышеописанное поклонников хватает. Спортсменка, до, излишне атлетического, ужаса худа, умна и, кажется, немного больна. Нет, не анорексией. Она не ест не из-за желания долго изводить свою плоть, страдая от симптомов и всё лишь из-за длительного умирания — не в её характере. О'Брайен. Кажется, что вот она, болезнь. И точное её название... Но не признается она. Только не сейчас. Любимая песня и яркий экран телефона с именем: «Личной сорт героина». Ухмылка. Отсылка к «Сумеркам». Как тупо и типично для шестнадцатилетки, но уголки губ приподымаются. Всё же забавляет двигающаяся надпись. — Алё, — непринуждённо. — Скоделарио, а-а-а-а!!! — вопли были слишком истеричными. — Чтобы тебя дементор в засос поцеловал! — Прекращай смотреть Поттера, — ухмылка. — Чёрную метку тебе в худощавый зад! — причудливо сердилась. — Выхожу, — со смехом. Ты думаешь способен на всё. Человек способен на всё... Знать десятки языков, прочесть тысячи книг... Влюбиться, разлюбить... Рассердиться и простить... Поверить, отступить... Смерть. Преграда. Ты можешь всё. Ты можешь заставить себя. Единственная преграда — просто не существовать. Для Дилана это хуже всех смертных грехов: раствориться. Тебя нет. Пыль. Она столько всего могла. Только от неё О'Брайен мог понять какого это, получить тепло прикосновением. Она излучала его. Когда выводила узоры по россыпи родинок на его щеках. Когда с непринуждённостью осматривала каждый миллиметр. Всматривалась в лицо Дилана. В действительности проникая в душу. Пыль и алые разводы. Пустота. Сидит. Рассматривает ещё не засохшую кровь, несколько часов назад стекавшую в трещинки паркета. Боль. Внутри всё сжимается. Разум чернеет. Пустота. Пред глазами пустой взгляд. Её! Невероятные! Словно цветущий, яркий сад! Пустота. Он закрывает лицо руками, немного покачиваясь. Не может понять. О'Брайен не может понять! «Чертов придурок», «кретин» — в мыслях орёт на себя. «Жалкий урод» — ударяет, что есть сил всё о тот же кровавый паркет. Он утопает под ледяной Адриатической волной. Его корабль под названием «жизнь» погружается на пугающе тёмное дно. Девушки направляются к школе, непринуждённо болтая. Ничего не замечают. Всё, как обычно. Лучи солнца покрывают уже нагретый асфальт под ногами у юных. Приятно пахнет травами и редкими цветами на участках. Вишнёвое дерево нависает над забором соседей, и зеленоглазая пытается дотянуться до ещё не сорванных ягод. Четно. Ветерок подаёт надежду и веру в предстоящий учебный день. И лишь почти подойдя: — Какого хрена, — выдаёт Скоделарио общую мысль. Быстрее перебирают ногами к дверям, одаряя вниманием скорые и полицейские машины. Людей почти нет. Гробовая тишина. Лишь одинокий полицейский облокотился на автомобиль и задумчиво выпускал дым из уст. На пороге крысоподобный завуч в сером костюме. — Вас должны были оповестить. Занятий сегодня не будет, — начинает противном тоном, с надменностью и поднятой головой. — Что случилось? — Белла испугано. — У родителей спросите. А теперь марш домой, — еле сдерживая плевки в лица школьницам. «Вот же стерва» — думает Кая. Проход между окон спортзала огородили припаркованные. Будто нарочно... — До свидания, — огрызается прощанием Кая, прищуривая и без того наполненные злобой глаза. Молчат. Идут уже минуты две. — Спросишь у отца, что случилось? — Кая задумчиво. Смотрит под ноги. Держится за лямки рюкзака и выдыхает. — Да, напишу, — очевидно улыбается. — Дилан возвращался домой? — поднимает скрытно, но всё же обеспокоено взгляд на рыжеволосую. — Я не заглядывала, торопилась, — кажется ей вообще плевать на причину не идти в школу. И все эти машины... С широкой улыбкой смотрит на умиротворённые кучёвки. Ветер стих, который всего несколько минут назад подавал ту самую «веру в предстоящий день». — Окей. Мне надо зайти в магазин. Увидимся завтра? — пытается показать расположение, но выходит что-то среднее. Хмурость, отведённый взгляд и ухмылка. Вообще непонятные эмоции. — Или когда там в Преисподнюю? — пытается выдать обыденную, глуповатую шутку. — Окей, — кареглазая пожимает в ответ плечами и мечтательно уходит. Магазин? Кая, конечно, Дилан.

***

Достаю телефон из заднего кармана. Невероятно долго разглядываю трещинку через экран — второе место и миллисекунда, отделявшая победу. Помню тот нестабильный, для моей психики, день. Контакты. Важные. «Доброе утро. Ты вчера рано ушёл.. Встретимся?» — отправить. Рассматриваю телефон, вертя задумчиво в руках. Жду ответа. Свет экрана: «На нашем месте.» Холоднокровно. Что-то не так. Убираю телефон в знакомый карман и тороплюсь в парк.

***

Недавно покрашенный забор, высокие деревья, палящее солнце. Прохожу под непроглядным покровом из листвы. Замечаю усталый — плечи ссутуленные, голова нависла, а нездоровый оттенок кожи виден и с короткой дистанции — силуэт Дилана. Обеспокоено, теперь не спеша, подхожу немного шаркая, ведь ноги с трудом поднимаются от страха. Резко поворачивает голову, а я вздрагиваю, словно боязливая лань. — Как себя чувствуешь? — равнодушно. На миг бросает не менее уставший взгляд. Мне показалось, в бездне карих скрывались гнев и... боль? Догадки... — Неплохо. Ты как? Выглядишь паршиво... — присаживаюсь рядом, с опаской и чрезмерно медленно проговариваю фразу. Ответа нет. — Как думаешь, что случилось? — с призрением тараторит, очевидно про школу. — Не знаю, — непринужденно пожимаю плечами. Теперь я и сама пытаюсь вести себя подобно Белле. — Проверка, вандализм, пожар... — у меня ещё оставалось пара примеров, но: — Убийство — сухо. — Кого? Надеюсь, мистера Финча, — пытаюсь отшутиться. Но внутри всё переворачивается. Молчит. Смотрит на свои ужасно истёртые кроссовки. Подошва исписана цитатами классической литературы и колкими фразами. — Не знаю. Томас сказал. Да, Финч ещё тот кусок..., — кривая ухмылка. Пытаюсь успокоить кипение внутри. Лава из страха пульсирует в венах. Страх...? Тускло-зелёные глаза рассматривают посеревшее небо. Запах травы не бьёт в нос, а малейшие порывы ветра давно стихли. За что? За кого? Перед кем?