Untrust

«Деку».

      Звучит словно чертово проклятье всея жизни, что искореняет счастье на корню. Ты боишься этого прозвища, потому что оно указывает на всего тебя, без остаточка, ведь ты бесполезен этому миру. У тебя нет сил — кому ты такой нужен? Каччан прав. Каччан с самого начала перерезал горло твоей мечте, указав на ее беспомощность и бесхребетность, и сделал это более чем правильно. Но ты же глупый. До тебя так и не дошло, что, увы, ты ничего не сможешь сделать.       Так было всю твою осознанную жизнь, так все и останется. Увы, ничего уже нельзя сделать, нельзя поправить будущее и прошлое, невозможно стереть то, на чем построен твой собственный мирок, в который тебя загнали глупые детские издевки и страхи. Ты сам виноват. Во всем виноват.       Даже если ты будешь пытаться бежать изо всех чертовых сил, ты не сможешь выбраться из этой пучины отчаяния, у тебя не получится скрыться от злополучного «Деку», ни забыть, ни искоренить это ты тоже не сможешь, ведь это теперь клеймо.

Бесполезный. Беспричудный. Деку».

— Окончено, — торжественно шепчет Мидория и ставит последнюю точку в своем дневнике.       На душе было до невыносимости спокойно, словно все чувства мигом выкачали из тела, оставив лишь пустоту. Можно даже сказать, приятную, обволакивающую пустоту. Парень слегка отодвинулся от своего письменного стола, прикрыл глаза и облокотился спиной о спинку стула. Мысли были подобны душе — такие же пустые, заполненные неким туманом, непросветные. Всяко лучше, чем паника, охватывающая своими скрюченными руками сознание и сердце, постепенно до боли сдавливая в попытке выдавить еще одну порцию истошных криков. Действительно, гораздо лучше.       Дневник же хранил все мысли парня, всю боль. Записывая правду неровным почерком на клочке бумаги, он освобождался от нагнетающий чувств и ужасающего приближения очередной панической атаки. Теперь Изуку спокоен, теперь Изуку не будет бояться и прятаться в темных закоулках сознания от столь ненавистного «Деку». Все равно же не спрячется. Поэтому лучше искать другие способы спасения от страха, не очень чистые, но действенные. В противном случае, Мидория бы не дожил до поступления в «ЮЭЙ», а сбросился со столь манящей крыши еще на втором году обучения в средней школе.       Все же делиться с дневником мыслями хорошая идея, хотя бы потому что страх отступал на несколько шагов и давал вздохнуть полной грудью до того момента, пока он вновь не переходил черту дозволенного. Это бывало не очень часто. Или только в тех случаях, когда Бакуго слишком сильно давил на парня, слишком часто использовал столь оскорбительное прозвище. В таких случаях Изуку ничего не оставалось, как бежать. Пока не началось, лишь бы успеть. Куда прятаться не имело значения, лишь бы укрыться, закрыться ото всех огромной стеной неприкосновенности и тайны.       Как же все-таки хорошо было в средней школе с ее крышей, которую извечно забывали закрыть. Там парня, истошно кричащего внутри и всхлипывающего, еще никто не находил. Никто не видел такого запуганного состояния, которое опасно граничило с ненормальностью, сумасшествием. Неизвестно, как у Изуку только получалось не кричать. Возможно, все дело в еще большем страхе, что его найдут, отругают, исключат, самолично сбросят с крыши. Вполне возможно.       Именно поэтому испуганный мальчик всегда садился в самом дальнем углу крыши, где его попросту не должны были увидеть, обнимал колени и утыкался в них дрожащим лицом. Слезы текли, горло разрывалось от наступающих криков и судорожных всхлипов, но усилием воли, парень проглатывал их. Руки пробивала болезненная дрожь, и остановить ее, увы, никогда еще так просто не получалось. Только если за что-то схватиться крепко-крепко, цепляясь ногтями и ломая их к чертям. Что, собственно, Мидория всегда и делал — так сильно хватался за свои колени, что разрывал кожу и ломал только-только отросшие ногти. Как же все-таки хорошо, что багровые капли крови не сильно заметны на черной школьной форме.       Сама грудь же разрывалась от невыносимой внутренней боли и необоснованного страха, пока в голове большими кровавыми буквами было злополучное «Деку. Беспричудный. Бесполезный». Постепенно перед глазами стояло только прозвище, словно клеймо на всю оставшуюся жизнь. Иногда Мидории казалось, что теперь он не сможет ничего увидеть, кроме черного или красного «Деку» перед глазами, что свет больше никогда не отпечатается в памяти вновь, и что в ушах только и будет звенеть навязчивый белый шум. Голова раскалывалась, словно гора, пополам. Хотелось кричать, чтобы заглушить шум и боль, но кричать нельзя. Нельзя. Нельзя…       Только под конец обучения в средней школы Изуку, наконец, понял, что такое «панические атаки» и почему они именно бывают. Психологическая травма? Этого стоило ожидать, ведь с самого детства жизнь всячески пинает бедного мальчика под дых, а Каччан только разжигает и без того сильное пламя мизантропии. А мизантропии ли? Мидория не знает. И знать не хочет. Он лишь тихо сокрушенно смеется со своей безысходности. Обычное прозвище вызывает у него панические атаки — как такое вообще возможно? Это глупо. Это необъяснимо. Но это чистейшая правда.       Как же Мидория надеялся, что после окончания средней школы этот страх навсегда исчезнет или будет появляться хотя бы несколько раз в год, но, собственно, нет. Бакуго все также был его одноклассником, все также называл его Деку, а вместе с ним это начали делать и другие, но тут уже была значительная разница, ведь именно в «ЮЭЙ» Изуку позволил себя так называть. Он даже взял себе такое геройское имя. А все зачем? Чтобы бороться. Со своей травмой, со своим прошлым, настоящим и будущим. Парень свято верил, что стоит ему только постараться, как он сможет справиться со всеми проблемами и прорыть себе путь к мечте через темную пучину безысходности и страхов. И у него почти вышло.       Ключевое слово в этой ситуации: «почти». Все-таки «Деку», произнесенное Ураракой или кем-то другим вызывают некое странное теплое чувство внутри, а презрительное «Деку» от Бакуго выбивало все пробки из тела, и парню снова надо было бежать. Нарастающий комок напряжения в груди давал ясно понять, что необъяснимый страх возвращается, возрастает и становится невыносимо горьким, постепенно разъедая все мысли изнутри. «Деку» снова стоит перед глазами, а Изуку еле-еле успел на перемене прибежать в какой-то пустынный коридор.       Позже этот самый коридор станет его маленьким убежищем, ведь там, как ни странно, практически никто не ходил. Соответственно, лучшего места попросту не найти. Изуку вправду надеялся, что это место будет только его тайной и ничьей больше. Он такой наивный.       Приступ напал на Изуку совершенно неожиданно и, можно сказать, без явных на то причин. Бакуго в тот день не так уж и сильно «нападал» на парня, а вел себя совершенно обычно. Но при этом нотки страха постепенно стали одолевать Мидорию прямо на уроке. Руки начинали трястись, зрачки неистово бегать из стороны в сторону, пытаясь найти предположительно враждебный объект. Вскоре все тело пробило на легкую дрожь, и сидеть в таком состоянии как минимум опасно.       Рука тут же была поднята ввысь, и Изуку попросился выйти. Стоило ему получить положительный ответ от учителя, как он соскочил со своей парты и рванул прочь из класса, прижимая туго сжатые кулаки к груди. Он уже чувствовал легкую боль в ладонях и знал, что скоро может их самолично повредить, поэтому нужно скорее добраться до тайного места. Его тайного места.       В ушах уже болезненно гудел белый шум, заглушая все посторонние звуки. Мидория только успел завернуть в поворот на нужный коридор, как резко упал на колени и что-то прохрипел. Ему нельзя кричать. Нельзя подавать голос. Он может только хрипеть и хвататься руками за собственные колени, пытаясь хоть как-то успокоится, унять дрожь и страх, постепенно разрывающий здравомыслие изнутри.       Почему? Почему это произошло вновь? Все же было хорошо.       Изуку не знает. Ничего не знает. Но он уже видит, как весь обзор заслоняют буквы, медленно скользящие из самых недр подсознания. Видит и хочет плакать от безысходности. Но за место этого он лишь больно прикусывает губу, тем самым отгоняя буквы. Точнее, пытаясь их отогнать. Но они, словно насмехаясь над ним, все ползут и ползут, заслоняют белый ровный пол. Куда ни глянь — везде «Деку». Истошный крик застревает в горле и мешает даже сделать вздох, а дрожащие руки нащупали что-то теплое и движущее, и тут же с силой сжали это.       Ничего не было слышно, кроме шума. Ничего не было видно, кроме детского прозвища. Только чужое тепло, боль в ногтях и внутренний неизвестный страх. Хотелось кричать, но Изуку вновь и вновь не позволял себе произвести и звука. Он даже не сразу понял, как крепко его что-то прижимает к себе и говорит, спрашивает, успокаивает. Точно, как и не сразу до него дошло, что он вновь порвал плоть. На этот раз чужую.       Но это «что-то» не возражало. В противном случае, оно бы и не отпросилось вслед за убегающим парнем и не побежало бы за ним, и, в конце концов, не обняло его со всей нежностью. Даже если на спине этого «что-то» останутся следы от ногтей Мидории и потом придется долго объяснять, что это просто кот пошалил, даже если вот-вот пойдет кровь от неглубоких царапин, оно не против. Оно хочет помочь. Особенно если Мидория так сильно жмется к теплу и сжимает спину обоими руками, словно спасательный круг во тьме отчаяния.       Поглаживая кудрявые волосы, Киришима говорил разные глупости, иногда даже не понимая зачем, ведь Мидория явно его не слышит. А если и слышит, то не понимает. Если бы только Эйджиро знал, что не так с этим парнем, что это за состояние и как долго оно будет длиться, он бы сделал все возможное, чтобы помочь. Обычные объятия и возможность царапать ему казались слишком малозначительной помощью, но он не знал, что делать. Никто бы и не знал на его месте. От этого осознания в горле появлялась некая горечь, и он только сильнее прижимал дрожащее тельце к себе.       Позже, после окончания приступа, когда Изуку, наконец, увидит перед собой взволнованное и обеспокоенное лицо своего одноклассника и не очень близкого друга, он ужаснется. Его нашли в таком состоянии. Его крепко обнимали в таком состоянии. И он поцарапал кого-то в таком состоянии.       Это катастрофа! Конец! Жизнь была разбита на миллионы миллиардов кусочков, и их теперь невозможно собрать, ведь теперь его тайна прекратит быть таковой! Его место больше не тайное, а панические атаки теперь не засекречены!       Страха больше в душе не было, но был невероятно сильный осадок горькой вины. Снова хотелось плакать, бежать и прятаться, но Мидория не мог заставить себя сделать и шаг. Даже разжать руки было невыносимо тяжело, а вставать с колен и бежать так тем более. Единственное, что он мог, так это смотреть в рубиново-красные глаза напротив и искать в них хотя бы дольку ненависти к своей личности, но в них плавало лишь беспокойство и нежность.       Противно. Как же противно, когда на тебя так смотрят. — Мидория? — наконец, тихонечко спросил Киришима и слегка сжал руки на чужой спине. На собственной же горели царапины от чужих рук.       Сидеть на коленях было непривычно, от того и неприятно, но Эйджиро молча терпел и ждал, пока к парню вернется способность говорить. И первое, что сказал Изуку, было: «зачем?». Зачем Киришима пошел за ним? Зачем обнял? Зачем начал успокаивать? Киришима не знал, что ответить на этот вопрос, да и не хотелось ему как-то сейчас рыться в своих чувствах, ведь сейчас самое главное — это помочь другу.       Просто за место ответа он мягко улыбнулся и вновь пригладил непослушные локоны. Слезы невольно выступили на веснушчатом лице, и парень уткнулся тому в грудь. Просто, чтобы вновь почувствовать тепло. Страха он больше не чувствовал, но некий осадок остался. От него хотелось избавиться, хоть и использовать одноклассника не очень-то и правильно, если так подумать. Но это был единственный способ успокоиться. Больше Мидория не мог ничего придумать. Да и сам Эйджиро лишь крепче прижал того к себе и положил голову на его макушку.       Долго ли они так просидели — неизвестно. Но оторваться они смогли только тогда, когда прозвенел звонок. Все-таки, они оба сбежали с урока, и потом явно получат нагоняй от учителя и Айзавы-сенсея.       Киришима тогда взял Мидорию за ладонь и с трудом поднял того на ноги. Пока они шли, и Эйджиро расспрашивал того об этом странном приступе — к слову, Изуку пришлось рассказывать, конечно, не вдаваясь во все подробности и пропуская значение прозвища в своей психологической травме — они и не заметили, что не отпускали руки друг друга до того момента, пока не добрались до класса. Именно у дверей Эйджиро уверенно повернулся к парню и вкрадчиво произнес: — Если страх снова появится — бери меня с собой даже если у нас тренировка в самом разгаре, хорошо? — у Мидории не было ни сил, ни желания сопротивляться, поэтому он слегка кивнул.       Одно было ему не понятно: зачем тот все это делает? Это не его проблемы, они не должны никоим образом его касаться. Но Киришима все равно изъявил желание присутствовать в такие минуты рядом с Изуку несмотря ни на что, даже от тренировок готов был отказаться. Тут уже парень задумался: то ли Эйджиро просто хотел помочь по доброте душевной, то ли тут замешано что-то другое, но об этом тот старался не думать. Не хотелось.

***

      Приступы страха появлялись не очень часто, преимущественно раз в две-три недели, но Мидория ждал их. Каждый день он сотрясался от мысли, что страх уже тянет к нему свои скрюченные пальцы и вот-вот схватит, но в последующие приступы он уже был не один. Изуку еще ни разу не просил Киришиму пойти с собой, ни разу даже не смотрел в его сторону молящим взглядом. Тот все понимал по языку жестов, когда начинали дрожать руки, глаза неистово бегали, и вскоре сам парень уже срывался с места и бежал в тот самый коридор. Эйджиро бросался за ним и говорил, что просто хочет проверить, как там Мидория. Отчасти, это была правда, ведь он проверял, убеждался в безопасности, но заодно и принимал непосредственное участие в помощи.       Дрожащие руки всегда обнимали поначалу трепетно и осторожно, а потом до боли вжимались в нежную кожу и оставляли следы, в некоторых случаях кровавые, но иногда Мидория мог контролировать свои руки. Он в целом пытался полностью вжаться в теплое и столь безопасное тело друга, словно пытаясь слиться с ним воедино. Киришима был не против, поэтому обнимал того в ответ и, бывало, целый час так стоял и гладил того по голове, нашептывая разнообразные теплые фразы. Иногда это помогало. И после того, как приступы проходили, Изуку просто не мог отпустить теплое тело от себя, поэтому просто продолжал стоять до тех пор, пока их что-то не прерывало. Например, звонок на чей-то телефон или на урок. К слову, парни часто опаздывали на занятия и тренировки из-за того, что иногда Мидория попросту не мог успокоится и унять страх. Их частенько ругали из-за этого.       Со временем Изуку привык, что Киришима рядом, а тот привык видеть такого сильного и мужественного парня в своих объятиях. Пусть и напуганного, но все равно чертовски сильного, и Эйджиро не допускал обратных мыслей. Никогда. И если Мидория вдруг сомневался в своих возможностях из-за панических атак, парень с задорной улыбкой поддерживал его различными фразами, на подобии: «я верю в тебя!» или «ты же такой крутой, Мидория, у тебя все получится!».       Киришиме было плевать на свои раны на спине и на тяжесть в ногах, ведь он помогает Изуку. И он готов делать это хоть всю жизнь.       Парни так и не поняли, как их дружба переросла в отношения. Никто не предлагал встречаться, они просто чувствовали, что теперь вместе. И весь класс тоже это понял без слов, поэтому вскоре парней стали поздравлять и активно сталкивать нос к носу в шуточном виде, чтобы смутить и довести этих двоих до более активных действий, чем простое хождение за руки время от времени и объятия на заднем дворе школы. Каминари неоднократно их видел так, а позже подшучивал, что они слишком невинные.       Мидория и Киришима никогда не говорили друг другу, что любят друг друга, ведь сами все понимают, без слов. Для первого тот факт, что Эйджиро вообще рядом с ним в такие тяжелые минуты, уже значит достаточно. А сам парень просто чувствовал, что только он и сможет защитить этого парня, и больше никто на этом свете его не поймет. А если попробует, то он сам не позволит — то ли жгучая ревность бурлила внутри, то ли некое чувство собственности. Такое у Киришимы впервые — чтобы он и чувствовал, что человек с его проблемами принадлежит только ему. Разве не это любовь?       Однажды, Киришима придумал новый способ, как успокаивать Мидорию. В первый раз это получилось случайно, во второй раз специально, а в третий парня уже самого загнали в угол. Просто, когда у Изуку был очередной приступ панической атаки, они вновь стояли в том самом коридоре и обнимались. Парень тогда впервые начал говорить в таком состоянии и, будто в бреду, постоянно нашептывал имя «Эйджиро, Эйджиро…». Складывалось впечатление, что он зовет его, что он его потерял, не знает, где он и почему его нет рядом. Тогда в груди что-то екнуло, и сам Эйджиро, с трудом подняв голову парня, поцеловал его.       Он просто соприкоснулся своими губами с дрожащими и сжатыми парня и замер на несколько секунд. Этого времени хватило, чтобы Мидория понял, что Киришима рядом, что он здесь. Это постепенно его и вовсе успокоило, и они повторили соприкосновение губами в том же злополучном коридоре просто потому что так хотелось. Конечно, оба смущались, но для первого раза все было нормально. Даже как-то удивительно.       Во второй раз Киришима также поцеловал Изуку во время его приступа, чтобы успокоить, чтобы показать, что он рядом. В следующий такой момент он уже сам был грубо поцелован и даже вжат в стену довольно сильным и требовательным толчком. Возможно, тот просто не рассчитал силы, ведь, как известно, ты вообще ничего не контролируешь в таком состоянии.       И именно тогда, после этого самого приступа, Мидория довольно нежно прижался к груди парня и впервые в жизни прошептал: — Я люблю тебя, Эйджиро.       Киришима улыбнулся и пригладил непослушные кудри. — Я тоже люблю тебя, Изуку.       Как ни странно, с каждым приступом, проведенным с Киришимой, их частота стала все уменьшаться и уменьшаться, пока не дошло до нескольких раз в год. И в эти моменты Эйджиро был рядом, обнимал, целовал, позволял утыкаться в свое тело, царапать. Он успокаивал. Он помогал. А Изуку все больше и больше доверял ему и со временем стал забывать все то, что ему пришлось пережить раньше, ведь сейчас все хорошо. Сейчас он на пути к своей мечте и у него есть любимый человек, готовый ради него сбегать посреди уроков.       И именно Эйджиро смог доказать Мидории, что его детское прозвище имеет не только негативный характер, но теперь оно обозначает, что Изуку герой. Что Изуку суждено стать героем. Ведь Изуку смог победить свою психологическую травму и идти вперед.       И теперь Деку правда счастлив.