ШтольмАнна. Отпускъ

Если вы, милостивые судари и сударыни, в летнюю пору пресытились прелестями жизни в провинции, или возжелали насладиться изысканным обществом, да ещё и с пользой для здоровья, то вам непременно следует отправиться на воды. Что предпочесть, решайте сами, общество, по сути, что в необъятной нашей Российской Империи, что заграницей одинаковое, но коли жаждет сердце Ваше встреч романтических, взоров опаляющих, речей страстных, коли во сне вам слышится звон шпор, то лучше Кисловодска и быть ничего не может. Публика в сём городе удовлетворит любой, даже самый капризный вкус, на источниках можно встретить измождённых чахоточных барышень, томно чахнущих у фонтанов или же фланирующих под ручку по залам. Боже упаси Вас подходить к сим особам, если Вы не обладаете родословной, длинной не менее Днепра, роскошной каретой и туалетом от лучших парижских мастеров, Вы рискуете получить столь холодный приём, коий долго потом не забудете. Для амурных дел более подойдут девицы, прогуливающиеся парочками или группками по паркам и аллеям, задорно постреливающие глазками в сторону прохожих, особенно одиноких, а при виде военных и вовсе уподобляющихся певчим птицам с дивных островов. Также на водах Вы непременно встретите почтенные семейства в окружении чадов и домочадцев, отцы шествуют неспешно и подчас даже вальяжно, об руку с ними выступают матери, непрестанно посматривающие краем глаза за отпрысками, кои хоть внешне и выглядят сущими ангелочками, а так и норовят то в грязи извазякаться, то в траве поваляться, а то и вовсе столкнуться с кем-нибудь. Разумеется, в Кисловодске Вам не избежать бряцания шпор и огненных глаз военных, которые свято убеждены, что мундир, полыхающие на солнце аксельбанты и прикреплённое к бедру оружие отворяют любые сердца. Такая уверенность, вкупе с присущей всем, наделённым властью, внутренней силой и неизбывной военной лихостью становятся настоящей грозой для сердечек юных восторженных барышень, а также дам, истомлённых супружеством и мечтающих о страстной, воспетой во французских романах, любви. Стоит ли удивляться тому, что время от времени общество Кисловодска с удовольствием обсуждает то трагическую историю несчастной барышни, соблазнённой и брошенной, то дуэль меж двух офицеров, не поделивших какую-нибудь роковую красавицу. Одним словом, что бы Вы ни искали в период наслаждения летним теплом и негой, в Кисловодске, вне всякого сомнения, Вы обнаружите желаемое без труда. Михаил Платонович Штольман, считавшийся в Кисловодске и его окрестностях лучшим доктором, по долгу службы повидал всякого. Лечились у него и нежные барышни от разбитого сердца, и нервические дамы от припадков, а подчас доводилось и пули из дуэлянтов доставать, официальным законам да предписаниям вопреки, но об этом, сами понимаете, господин доктор старался особенно не распространяться. Новый корпус лечебницы, равно как и приезд братца Якова, был обещан уже давно, да то средств достаточно не находилось, то документы не соответствовали, то место никак не находилось, хотя всё уже давно было согласовано, проверено и подписано. Яков же Платонович тоже не спешил насладиться прелестями Кисловодска, каждый раз находя весьма убедительно объяснение своей невозможности нанести родственный визит. Михаил прекрасно понимал, что на самом деле удерживают брата отнюдь не дела, а, во-первых, острая неприязнь ко всему с лечением связанному (постельный режим Яков терпеть не мог, каждый раз приходилось чуть ли не целую кампанию по принудительному лечению разрабатывать). Во-вторых, Михаил Платонович часто самолично врачевал своего братца, штопал рану, оставленную дуэлью с князем Разумовским (было бы из-за кого стреляться, честное слово!), да и прочие следы непростой службы, а потому очень многое мог рассказать. Анна же Викторовна, супруга Якова, обладала удивительной способностью выманивать из собеседника всё, что ей было интересно, а о своём муже она хотела знать буквально всё (и про дуэль тоже, ох, уж это неистребимое женское любопытство!). Вот Яков Платонович и держал свою любознательную жёнушку как можно дальше от бесценного источника информации, вспоминая о том, что многая знания неизбежно несут многие скорби и в первую очередь для того, кто сии знания скрывал. Однако, когда долгожданный корпус таки построили и назначили дату открытия, Михаил Платонович решил всенепременно выманить брата к себе. В конце концов, даже самый лучший следователь Петербурга, а в том, что Якову подходит сей цветастый эпитет Михаил даже не сомневался, нуждается в отдыхе! К некоему даже удивлению господина доктора Яков Платонович отказывать в родственном визите не стал, наоборот, прислал телеграмму, что всенепременно приедет, да ещё и всем семейством, включая детей и тестя с тёщей. — Сонечка, это всё-таки случилось! — Михаил подхватил жену на руки, закружил, звучно поцеловал в щёку. — Он едет! Софья насмешливо приподняла брови: — И чем ты его заманил? Посулил подключить к проверке гостиницы господина Протасова? Михаил от такого предположения жены даже руками замахал: — Да боже упаси, его же тогда вообще не увидишь! Тем более, к Протасову и так проверяющий приехал, если верить госпоже Рябининой, аж из самого Петербурга. — Анфиса Олеговна редко ошибается, — Софья принахмурилась, головой покачала. — неужели слухи о беспорядках в гостинице основаны не только на зависти конкурентов? Михаил опять поцеловал жену: — Честно говоря, мне всё равно. Дела в гостинице к нам отношения не имеют, там и без нас разберутся. Софья передёрнула плечами, зябко поёжилась, кутаясь в платок, призналась с тяжким вздохом: — Маятно мне что-то, Мишенька. Сердце беду чует. Михаил, привыкший доверять интуиции жены, моментально насторожился, посуровел: — Беду в нашей фамилии? — Нет, но нас она тоже коснётся. Михаил Платонович задумался, прижал жену к себе, целуя в тёплую макушку, пахнущую лавандой и, совсем немного, лекарствами. Софья прикрыла глаза, убеждая себя, что интуиция — явление суть слишком недоказуемое, а потому слепо верить ей глупо. Только вот что прикажете делать, коли сердце так и заходится от беспокойства?! «Анне непременно обо всём поведаю, — решила женщина, — она с духами поговорит, авось и узнаем, откуда ветер буйный дует». Воспоминание об Анне Викторовне принесло успокоение, прогнало ноющее, словно больной зуб, предчувствие беды. Вот уж права матушка, говорившая, что ничего нет хуже, чем ждать и догонять! — Всё будет хорошо, — Михаил поцеловал жену в щёку, — я обо всём позабочусь, не переживай. Софья благодарно улыбнулась. И пусть супруг её не был героем в блестящей броне, не бряцал шпорами и не гонялся за коварными преступниками, очищая мир от зла, для неё он был самым лучшим. И обещания Михаил выполнял неукоснительно, а раз так, то всё непременно будет хорошо, они со всем справятся. *** Мария Тимофеевна была абсолютно счастлива, да и было из-за чего: дочка со всем своим семейством рядом, Виктор взял отпуск, а значит, эти блаженные дни никто не будет спозаранку ломиться в дом со слёзной мольбой помочь в одном весьма деликатном деле. А тут ещё и Кисловодск встретил яркой зеленью, одуряющими ароматами, на кои так щедро лето, жарой, разбавляемой иногда порывами свежего ветра с гор, пробуждающим в душе что-то такое волнующее. — Катя, смотри, — Гриша, восторженно озиравшийся по сторонам, толкнул сестру в бок. Катюшка сдвинула на затылок новую соломенную шляпку (как у мамы, а потому особенно любимую, хоть и не очень-то удобную) и пронзительно завизжала, со всех ног бросаясь к встречающим: — Дядя Миша! Тётя Соня! Михаил невольно крякнул, когда крепкое девичье тельце бухнулось в него с силой ядра небольшой пушечки, подхватил малышку на руки: — Ух ты, как ты выросла! — Мне уже пять, — Катя вздохнула, вспомнив, что обманывать нехорошо и неохотно добавила, — ну, почти. — Красавица, — Софья поправила так и норовящую свалиться на глаза девочки шляпку, — вся в маму. — И папу тоже, — Катюшка хотела позвать брата, но тут же отвлеклась, широко распахнутыми глазами глядя на офицера в самой настоящей бурке. Восторженная девочка тут же решила, что это и есть тот самый легендарный Затонский оборотень, а рядом с ним непременно идёт его девушка, Василина. Катюшка вздохнула, проследила зачаровавшую её пару взглядом до поворота и тут же заприметила мужчину с длинной белой бородой, похожего на зимнего духа из подаренной папой сказки. — Ты чего притихла Катюша? — Анна озабоченно посмотрела на дочурку, обычно непоседливую, как вода в лесном ручейке. — Устала? — Ма-а-ам, смотри, — Катя ткнула пальцем в даму в роскошном бледно-голубом туалете, с тонкой отливающей серебром вуалью, — ледяная дева. — А вон там горец, — благоговейно выдохнул Гриша, — ух, какой у него кинжал! Катя посмотрела на черноглазого черноусого мужчину, на поясе которого висел в золочёных ножнах кинжал, и пренебрежительно дёрнула плечиком. С точки зрения малышки этот горный кот никакого интереса не представлял, да и клинок у него самый обычный, висит на виду, ничем не прикрыт. То ли дело лезвие в папиной трости… Яков Платонович, поймав хищный взгляд дочери, строго нахмурился, трость переложил в другую руку, от греха подальше. Анна сей манёвр мужа заметила и улыбку таить не стала, даже хихикнула негромко, озорно блеснув голубыми глазами, в сиянии коих плавилось сахарным сиропом сердце сурового следователя. — Вы подлец! — прерывистый от возмущения голос привлёк внимание всех, входящих и выходящих на перрон. Михаил Платонович нахмурился, неодобрительно поджал губы и поспешно потянул приехавших в сторону экипажа: — Идёмте. — Да-да, не стоит задерживаться, — подхватила Мария Тимофеевна, не терпящая скандалов (если только не сама она их устраивала). Яков Платонович и Виктор Иванович, наоборот, замедлились, посматривая в ту сторону, откуда долетели гневные слова. Они оба прекрасно знали, что подобные фразы не растворяются в воздухе, а сгущаются, уподобляясь грозовым тучам, кои разражаются дуэлью. — Вы подлец, — с прежним пылом, но уже тише повторил стройный черноглазый брюнет, военная выправка которого была заметна даже в модном штатском платье. Рыжеволосый крепкого телосложения мужчина в тёмно-синем костюме, к которому, по всей очевидности, были обращены оскорбительные слова, пренебрежительно усмехнулся: — А Вы глупец, неудивительно, что известная нам особа предпочла меня. Брюнет вспыхнул, словно фитиль от огня, весь так и вскинулся, сжимая кулаки, стоящие поодаль друзья поспешили к нему, дабы предотвратить совсем уж безобразную сцену. — Олег Дмитриевич, право слово, уйдите, видите же, не в себе он! — крикнул один из друзей. Рыжеволосый господин зло дёрнул уголком губ: — Пусть водички попьёт, коли нервы слабые. Прощайте, господа! Олег Дмитриевич ушёл, посмеиваясь и негромко напевая какой-то фривольный мотивчик. Брюнет зарычал, рванулся было за ним, но был остановлен друзьями. — Угомонись, Аркадий, — увещевал приятеля тот, который уже взывал к благоразумию Олега Дмитриевича, — долго ли до беды! — Я убью его! — выдохнул Аркадий, стискивая кулаки и так сверкая чёрными глазищами, что будь у него хоть капля волшебной силы, от обидчика осталась бы лишь жалкая горстка пепла. — Богом клянусь, я убью этого мерзавца! — Не думал, что когда-нибудь скажу это, но, по-моему, Олег Дмитриевич прав, тебе действительно надо нервы подлечить, — прогудел белый, похожий на ожившего снеговика мужчина. — Экая горячка, право слово. — И было бы из-за кого! — подхватил другой. — Не смей так говорить о ней! — так и взвился от слов приятеля Аркадий, а наблюдавший за ним Штольман невольно поморщился, вспомнив, как сам с тем же с пылом безумца готов был защищать от любого дурного слова госпожу Нежинскую. Боже, каким же слепым глупцом он был, как долго не замечал холодной расчётливости фрейлины, её интриг, дурных связей, заговоров и готовности идти и по головам, если они приведут к желанной цели. Только встретив Анну, такую искреннюю в каждом своём порыве, ядовитая пелена стала спадать с глаз, нежные чувства, коих он и сам признавать не хотел, брали власть над чёрной страстью и привычкой. Яков улыбнулся жене, с материнским состраданием взирающего на горячего юношу. Да, Аннушка никогда не станет сталкивать поклонников лбами, как не станет и избавляться от одного любовника руками другого. Она самый настоящий ангел, его ангел-хранитель. — Надеюсь, дуэли не будет, — Анна прижалась к плечу Якова. Штольман помолчал, успокаивающе поглаживая ручку жены: — Полагаю, ты права. Слова сказанные в пылу ссоры редко переходят во что-то серьёзное. Друзья юноши настроены миролюбиво. Виктор Иванович согласно кивнул. Коли вызова сразу не последовало, то со временем вероятность дуэли становится всё меньше, редко кто готов годами ждать, дабы потребовать удовлетворение. Пожалуй, Садковский был единственным в своём роде, кто возжаждал сатисфакции спустя десять лет. Мария Тимофеевна, которая после поединка мужа с однополчанином весьма болезненно относилась к дуэлям (а ведь Яков Платонович тоже из-за дуэли в Затонске оказался!) резко обернулась, окликнула нетерпеливо: — Вы идёте? Грозовые интонации в голосе не предполагали отрицательного ответа, Аркадий с товарищами скрылся из виду, а потому можно было оставить увиденное в прошлом и не испытывать более терпение госпожи Мироновой. Виктор Иванович поцеловал жену в щёку: — Конечно, дорогая. Вечер прибывшие провели в делах приятственных, наслаждаясь тишиной и покоем: Анну матушка утащила прогуляться по модным магазейнам, дети с интересом осваивали специально созданную в новом корпусе игровую комнату, а Яков Платонович с Виктором Ивановичем погрузились в хитросплетения шахматных баталий. Отпускная благость и умиротворение осеняли прибывшее на отдых семейство, только подчас тревожно вздыхала Софья, да Анне ни с того ни с сего привиделся странный сон, впрочем, быстро испарившийся из памяти, стоило лишь крепче прижаться к мужу, опустив голову ему на грудь. *** Утро, вопреки чаяниям Марии Тимофеевны, надеявшейся, что, хотя бы до Кисловодска дела служебные не дотянутся своими липкими щупальцами и не помешают Виктору и Якову Платоновичу, а также Анне, которой уж давно следовало бы научиться вести себя как благовоспитанной особе, насладиться покоем. Только-только все спустились завтракать, как вошла горничная Танечка и сообщила, что Виктора Ивановича спрашивает молодая барышня. — Какая ещё барышня? — нахмурилась Мария Тимофеевна, в коей поднял голову аспид ревности. Виктор Иванович в длительные философствования пускаться не стал, салфетку сложил аккуратно, горничной коротко кивнул: — Зови сюда, коли спрашивает. Танечка кивнула и вышла, чтобы через пару минут (Мария Тимофеевна не успела даже побуравить мужа сердитым взором) вернуться в компании обворожительной барышни. Пышные с рыжеватым отливом кудри девушки в беспорядке падали на грудь и спину девушки, большие карие глаза, опушённые длинными ресницами, влажно блестели, кончик точёного горделиво вздёрнутого носика покраснел от слёз. Наряд у барышни, несмотря на ранее утро, был вечерний, помятый, местами запятнанный грязью, что ещё больше подчёркивало смятение мыслей и чувств, обуревающих посетительницу. Мужчины, приветствуя девушку, поднялись со своих мест, но девушка вряд ли заметила в столовой кого-нибудь, кроме Виктора Ивановича. С приглушённым вскриком барышня метнулась к господину Миронову и рухнула ему в ноги, выпалив одно короткое, полное неизбывной душевной боли: — Помогите! — Господи! — Мария Тимофеевна прижала руку к губам, ревность сменилась в её душе состраданием к несчастной. Виктор Иванович поднял девушку, усадил на придвинутый Яковом Платоновичем стул. Барышня казалась господину Миронову смутно знакомой, но вот где он её видел и при каких обстоятельствах, почтенный адвокат вспомнить не мог. — Вот, выпейте, — Анна протянула девушке стакан воды. Барышня приняла стакан, но руки её так тряслись, что вода выплёскивалась, заливая подбородок, шею и пятная платье, пришлось Анне самой напоить посетительницу. Не без труда сделав пару глотков, девушка судорожно вздохнула и чуть более связно произнесла: — Помогите, Виктор Иванович, Вы моя единственная надежда. Виктор Иванович опустился на стул напротив девушки, ободряюще улыбнулся ей, по-отечески мягко похлопав по руке: — Я слушаю Вас, госпожа… Девушка издала судорожный полувсхлип-полустон: — Ягодина, Наина Дмитриевна. Я дочь Дмитрия Ильича Ягодина, полгода назад Вы помогали моему папеньке в оформлении бумаг на вступление в наследство нашей тётушки, госпожи Погодиной, помните? Один раз я приходила к Вам вместе с батюшкой. Виктор Иванович опустил глаза, вспоминая. Госпожа Погодина на весь Затонск славилась своим дурным нравом, злые языки утверждали, что так долго Анфиса Борисовна живёт потому, что ни ангелам на небе, ни даже чертям в аду не нужна, уж больно зловредная да склочная. Завещание госпожа Погодина переписывала едва ли не по три раза в день, причём единственным адвокатом, которому она доверяла, был Виктор Иванович. Самому Миронову такое предпочтение ничуть не льстило, но вредная старуха никого, кроме себя не слышала и слышать не желала. Когда в Затонск прибыл Ягодин Дмитрий Ильич адвокаты было решили, что наконец-то найден идеальный наследник: богатый, солидный, со всех сторон положительный мужчина, да и Анфиса Дмитриевна приняла его милостиво. Тишь да гладь продолжалась ровно три дня, на четвёртые сутки между родственниками произошла размолвка, и госпожа Погодина прислала к Миронову спешно прибыть, дабы переписать завещание. Опять. Кончилось всё тем, что Анфиса Борисовна умерла прямо в разгар празднования собственных именин, отменив предыдущее завещание, но так и не написав нового. Сын, который уже потирал руки в предвкушении крупного состояния, оказался наследником недостойным, потому как Александр Францевич доказал, что смерть госпожи Погодиной была вызвана синильной кислотой, а горничная Наташка поведала, что своими собственными глазами видела, как сын насыпал что-то в бокал маменьки. Так на Ягодин Дмитрий Ильич внезапно, в первую очередь для самого себя, оказался наследником и вынужден был не только вступить во владения, но и входить во все дела почившей тётушки, что без помощи опытного адвоката было бы весьма затруднительно. Один раз господин Ягодин действительно приходил с дочерью, сказав, что после адвоката поедет с дочерью по торговым рядам. — Что случилось, Наина Дмитриевна? — меж бровей Виктора Ивановича залегла глубокая морщина. — Что-то с Вашим батюшкой? Барышня отрицательно покачала головой, судорожно комкая в руке истерзанный платочек. Анна мягко обняла девушку за плечи, успокаивая и ободряя, эта ласка придала Наине Дмитриевне сил, барышня глубоко вздохнула и сухим от тщательно сдерживаемых слёз голосом произнесла: — Аркадия Максимовича Разумихина обвиняют, — девушка судорожно втянула носом воздух, — в убийстве. Названное барышней имя Виктору Ивановичу, равно как и его супруге с дочерью, знакомо не было, лишь Яков Платонович насторожился, словно почуявшая добычу гончая, и поинтересовался: — Прошу меня простить, сударыня, но кем Вам приходится господин Разумихин, что Вы принимаете в его судьбе столь живое участие? Наина Дмитриевна отчаянно покраснела, на миг отвела взгляд, а затем вскинула голову, горделиво расправила плечи и отчеканила: — Я люблю его. «Ну вот, началось, — промелькнуло в голове Марии Тимофеевны, — не успели приехать, как опять убийство, следствие, девицы рыдающие. Эх, ну что же за жизнь-то такая!» По тому, как вспыхнули голубые глаза Анны, матушка безошибочно определила, что дочка равнодушно мимо чужих девичьих слёз не пройдёт, непременно помочь попытается, да и Яков Платонович тоже подобрался весь, посуровел, а значит, вместо отдыха следствие проводить станет. Ещё и Витю наверняка подключат, а он только-только в отпуск вышел. «Вот и отдохнули на водах, — Мария Тимофеевна огорчённо глотнула кофе, — всего и прошёл в покое и благости один денёк». Штольман на душевные терзания тёщи внимания не обратил, к дознанию приступил. Нахмурился, вчерашний день вспоминая, уточнил строго, дабы отбить у влюблённой барышни желание лукавить и ненаглядного своего выгораживать: — У Вашего возлюбленного вчера произошла ссора. Наина Дмитриевна кивнула: — Да, с Олегом Дмитриевичем Костолецким. — Ссора была из-за Вас? — Это к делу не относится, — резко выпалила барышня, отворачиваясь. Следователь и адвокат переглянулись, кивнули чуть приметно друг другу. Нет, не из-за этой дамы два господина готовы были прилюдно в глотки друг другу вцепиться, не эта прелестница стала яблоком раздора. — И в убийстве кого же обвиняют Аркадия Максимовича? — Виктор Иванович пришёл на помощь смущённой девушке, мягко продолжив беседу, пока Якову Платоновичу не пришло в голову поинтересоваться, знала ли Наина Дмитриевна о той, второй. Румянец гнева и смущения, полыхавший на личике барышни, сменился смертельной бледностью, по щёчке побежала слезинка. — Аркадия Максимовича обвиняют в убийстве Олега Петровича. Моя горничная рассказывала, — девушка судорожно всхлипнула, с трудом сделала глоток воды, — господина Костолецкого зарезали кинжалом Аркадия, на рукояти выгравировано его имя. Бровь Штольмана скептически изогнулась, в серых глазах сверкнула сталь, весь облик посуровел, уподобившись не знающему пощады мечу правосудия, занесённому над повинной головой: — Вот как? И на основании чего Вы, позвольте узнать, решили, что Аркадий Максимович не виновен? Наина Дмитриевна выпрямилась, строго посмотрела на Штольмана: — Он не мог убить, потому что всю ночь провёл со мной.