Всё ещё впереди

              … — Знаешь, — его голос звучал слабо, но это не было важно, он просто хотел сказать. — Я всё же боюсь. Я, кажется, не хочу так… не хочу жить вечно и вечно умирать. — Не бойся, — обнимая крепче, ответил Чонгук, — ведь я здесь. Завтра мы будем рядом, я тебя не отпущу. И всё будет хорошо. Засыпать было страшно как никогда. Но бесцветный день должен был закончиться черной ночью. Ночью без снов, ночью в пустоте.

***

Утро, как и все предыдущие, началось с будильника. Но ощущения в тот раз были какие-то иные. Юнги чувствовал себя пустым. В самом прямом смысле. Будто не было ничего внутри: ни крови, ни плоти, ни души. Сидя в постели, он тоскливо оглядывал свою комнату, такую же пустую, как и он сам. Не было ни намека на то, что день может стать приятным. Даже солнечный свет ему казался каким-то выцветшим, как будто вся комната в тумане. — Это просто глупое самовнушение, — вздохнул он, вставая и готовясь приступить к обычным делам. То был первый день его долгожданного летнего отпуска. То был день, на который ученые им пообещали конец света. Чудесная шутка от начальника, Юнги оценил. Он не знал точно, как относиться к слухам, в очередной раз сведшим с ума человечество. Долгое время был уверен, что нет смысла переживать. Но верящих в пресловутый апокалипсис с каждым днем становилось все больше… и в то утро он неожиданно почувствовал себя одним из них. Логика и здравый смысл не помогали против примитивного чувства страха. Ведь никто не знал наверняка, и это заставляло постоянно возвращаться к угнетающим мыслям, забывая обо всем остальном. Юнги думал, как много времени осталось у него. Если мало, то его, наверное, не стоит терять зря. — Я сделаю это, — изредка повторял он сам себе. Город просыпался, наполнялся чужими жизнями. — Я сделаю это, — кивнул Юнги, замерев с кружкой кофе и совершенно не чувствуя его вкус. По телевизору шли самые обычные передачи, те же, что и всегда, только помех чуть больше, соседи ругались на лестничной площадке, как и почти каждый день, а он не чувствовал свежего ожога от утюга, только легкое недоумение. — Да, сделаю, — уверенно заключил Юнги, застегивая пуговки на рубашке и уже оглядываясь в поисках рюкзака. Толпы людей на улицах были такими знакомыми и привычными, но ощущение от них создавалось, как от размытого фильма, хотелось лишь отвернуться, зажмуриться и сказать себе, что все это чудится, только чудится. Самоубеждение. Самовнушение. Непреодолимо стойкое. Он твердил и твердил, что всё в норме, но ощущение плоского мира никак не проходило. Сочных красок не осталось, только условные цвета. Деревья должны были быть зелеными — деревья будто притворялись зелеными. Небо должно было быть лазурным — небо только делало вид. Люди лишь изображали людей, как плохо разрисованные картонки. Юнги не помнил, чтобы такое было вчера или до этого… впрочем, он и вообще плохо помнил вчерашний день, как старый сон. Поглотивший Юнги город уже не казался ему живым, как утром, из окна, издалека. Изнутри все оказалось слишком пугающе призрачным, и он не чувствовал себя частью всего окружения. Юнги, как в замедленной съемке, проводил хмурым взглядом кого-то из знакомых, какую-то девушку в сером платье, пытавшуюся расспросить его о делах, но так и не получившую связного ответа. Впрочем, похоже, она вовсе не расстроилась — спешила слиться с серостью странного дня и исчезнуть из его памяти навсегда. Зябко передернув плечами от неприятных ощущений, он прибавил шагу, желая опередить застывшее время. Идти оставалось не так уж далеко, всего пара улиц, и он замер в нерешительности, боясь влиться в новую толпу. По нему пробегали пустые взгляды встречных, расхаживавших, как в трансе, по площади. От этого становилось неуютно, но он упорно вглядывался в прохожих, силясь среди сотен одинаковых размытых лиц найти знакомых черты. Всего один человек, который ему был нужен. Всего один. Но нигде не было глаз, похожих на его. Ни одной знакомой улыбки… — Что ищешь? Юнги замер. Он обещал себе, что сделает это, но не думал, что будет так страшно и тяжело обернуться к нему. — Как соревнования? — слабо улыбаясь, спросил он, оглянувшись. Струйки сизого сигаретного дыма казались продолжением некогда разноцветных татуировок, растекшихся по сгустившемуся воздуху, они мешались с рисунками на толстовке, расплескивались по плечам прохожих, впитываясь в их бесцветные одежды, и растворялись в тумане, обнимавшем людную площадь. — Третье место, — усмехнулся Чонгук, выбрасывая сигарету и протягивая руку собеседнику. — Для этого, что ли, пришел? — Наверное, честнее будет сказать, что нет, — путано ответил Юнги, не отрывая взгляда от велосипеда за спиной парня, который никогда не уступал Юнги своего места в сердце хозяина. — Я думал, ты всерьез решил больше никогда не видеться, — поняв, что Юнги так и не даст ему свою руку, Чонгук просто зашагал к краю площади, где людей меньше, где можно поговорить почти спокойно, почти не отвлекаясь. — Шесть месяцев прошло. Что же изменилось? — У меня неприятные ощущения. Хотелось просто… — Чтобы я успокоил? — А тебе не страшно самому? — с легким удивлением спросил Юнги. Этот вопрос был больше случайным, но именно этот вопрос он повторил и позже, уже в уютной небольшой квартире парня, сидя на знакомой кровати, глядя на лежавшую неподалеку подушку и слушая шипение из радиоприемника, отказавшегося к вечеру ловить хоть какую-нибудь радиоволну, хоть один живой голос ведущего. — Звездочка, — тихо сказал Чонгук, подцепив пальцем цепочку на его шее и медленно выуживая кулон с такой банальной пятиконечной фигуркой из серебра. — С чего бы мне бояться? — Как думаешь, у нас с тобой будет… завтра? — Не бойся завтрашнего дня, раз уж ты со мной, — рассмеялся Чонгук. Так тихо и неискренне. — А если это правда? — Знаешь, — усевшись рядом, сказал он, наконец посмотрев прямо в глаза, — некоторые говорят, что мы будем жить вечно. — Вечно? — Вечно. Будем жить и умирать каждый день, но точно так же оживать утром. — Как… — Как свет погасшей звезды. Мне кажется, в этом есть что-то правдивое. Юнги задумчиво отвел взгляд, впившись пальцами в плечи. Совсем не хотелось умереть через каких-то несколько часов и стать лишь отблеском жизни, чтобы оживать каждое утро, умирая вновь и вновь. Ведь тогда бы жизнь перестала быть жизнью… — Чонгук, но ведь свет погибшей звезды когда-нибудь тоже гаснет… Он замерз, изо рта вырывались клубы пара, поэтому чужое тепло, хоть и едва ощутимое, тронуло сердце, наполнив благодарностью, пусть и не согревало. Руки Чонгука уже не казались такими горячими, как раньше, поцелуи не отзывались знакомой волнующей дрожью, а близость, о которой он мечтал несколько месяцев, оставила лишь горький осадок. И дело было не в ушедших чувствах, они еще любили друг друга. Дело было в чем-то другом. Этот вечер сумел чуть растопить корку страхов, но не заставил их отступить. Закат за окном казался слишком тусклым, слишком холодным и далеким, да и ночь опустилась на город слишком быстро. — Я все же не хочу жить вечно, — шепнул Юнги, бессильно закрывая глаза и прижимаясь крепче. Его улыбка дрогнула. — Не волнуйся, глупости это всё. Теперь-то я с тобой. И завтра я тебя уже никуда не отпущу. Так что знай, что с тобой ничего не случится… Юнги убеждал себя, что Чонгук прав, что всё будет в порядке, когда завтра они проснутся в этой комнате. Будет просто новый день. Возможно, уже не такой тоскливый, а наполненный смыслом, ведь он смог себя пересилить, ведь он вернулся. И теперь они могли всё наладить. Начнут с самого начала, не дадут себе сгубить нежные чувства. У них двоих еще всё было впереди. Но всё равно он боялся засыпать…

***

Утро, как и обычно, началось со звука будильника. Юнги почему-то чувствовал себя совершенно пустым. Сидя в своей постели, он тоскливо оглядывал собственную комнату, такую же пустую, как и он сам. Всё было бледным, как в тумане. — Это просто глупое самовнушение, — вздохнул он, вставая и готовясь приступить к обычным делам. Был первый день его долгожданного отпуска. День, на который ученые всего мира им пообещали конец света… …