Прощальное чаепитие

      Киригири повернула ключом в замке своей комнаты и молча проследовала внутрь. Бесшумно закрылась за ней дверь, оставляя её наедине со своими мыслями.       Вот и подошёл к концу третий день их пребывания здесь. За это время столько всего произошло… Отчаяние окутывает их своей тьмой и подступает к горлу, не давая дышать.       Нет, не будет всё так безоблачно… Кто-то сорвётся, не так ли?..       Кёко со вздохом садится на угол кровати, проминающейся под её весом. То, что она чувствует, не назвать отчаянием, по крайней мере, пока. Безнадёжность — вот более точное слово. Монокума хочет, чтобы они отчаялись, но её ему не сломить.       — Я не собираюсь играть в твои глупые игры, — сквозь зубы шепчет Киригири, искоса глядя на камеру в углу. Но камера только молчит в ответ и обозревает её своим объективом, в котором отражается комната и одинокий силуэт хрупкой девушки, такой непохожей на всё, что её окружает.       О да, безнадёжность. И одиночество.       От размышлений её оторвал тихий шорох за дверью. С быстротой кошки, бросающейся на свою добычу, Киригири обернулась и увидела сложенный пополам лист бумаги под дверью. Интересно…       Стараясь не издавать лишних звуков, Кёко подняла с пола лист и развернула его. Там её встретили убористые иероглифы, явно написанные на скорую руку, но, тем не менее, очень аккуратные. Тонкие линии складывались в символы, гласившие следующее:       Приветствую тебя, Киригири-сан.       Не хочешь выпить чаю вместе? Подумай. Если захочешь, приходи в половину одиннадцатого в столовую, я буду тебя ждать.

Селест

      Кёко усмехнулась.       — Вот как… Понятно.       За её спиной, в комнате, зашипел монитор и на нём возник Монокума, который как всегда словно насмехался над учениками с высоты своего могущества.       — Так-так-так, маленьким деткам пора спать! Всем баиньки! В школе объявлено ночное время! — монитор снова прошуршал, изображение на нём схлопнулось, и чёрный экран замер в безмолвии.       — Эх, чёрт бы тебя побрал, глупый медведь, — вздохнула Киригири и ещё раз окинула взглядом записку. — Чай…       Она извлекла электронный справочник и посмотрела на время — 22:02. А Селест-сан будет ждать её в 22:30. Идти или нет…

***

      — Решила прийти, Киригири-сан?       Кёко легко склонила голову в знак согласия и тут же осмотрелась. На одном из столов стоял канделябр с тремя свечами. Чёрная манящая резьба представляла собой ветви какого-нибудь вьющегося растения, раскинувшего свои ветки, словно щупальца. На ней кроваво-красными пятнами блестели в темноте искусно вырезанные розы — тоже, наверное, из драгоценного материала. Наконец, словно оплетённые ветвями неведомого растения, возвышались три свечи из багрового воска, неярко освещавшие потонувшее во тьме пространство вокруг себя. Три языка пламени извивались в своём безумном танце, тёплыми бликами отражаясь в алых глазах сидевшей за столом Селестии Люденберг.       — Эта вещь была у меня в комнате, — сообщила она, проследив за взглядом Киригири. — Там вообще много всего хорошего.       И снова молчание. Они внимательно изучали друг друга, словно впервые виделись.       — Честно говоря, вначале я думала, что ты убьёшь меня, — нарушила тишину Кёко.       — Но ведь ты пришла.       — Да. Я решила, что ты не опустишься до такой низости, Селест-сан.       — Ты правильно решила, — она поднялась с места и показала пустые ладони. — Смотри, я безоружна. У меня и в мыслях не было на тебя нападать. Я просто хочу выпить чаю, — Селест сделала милейшее выражение лица и обратилась к столу. Теперь, когда глаза Кёко привыкли к темноте, она разглядела там чайник и две чашки.       Светлая матовая жидкость вылилась из чайника и с тихим отзвуком ударилась о дно чёрной фарфоровой чашки с серебристой каймой. Киригири вдруг подумалось, что и подсвечник, и этот чайный сервиз так подходят Селестии, словно отражают всю её суть — таинственная, загадочная и… Чертовски привлекательная. Девушка поймала себя на мысли, что причина, по которой она пришла, не только в том, что она признала Селест безопасной. Была и другая, куда более весомая причина… Но Киригири мотнула головой, отгоняя эту мысль прочь.       — Не помню, когда последний раз делала себе чай сама, — поморщилась Селестия, возвращая чайник на стол. — Я надеюсь, ты не против чая с молоком, потому как выбора у тебя нет.       Кёко плавно опустилась за стол, принимая в руки чашку с грязно-белым чаем, на поверхности которого извивалась дорожка света от пламени свеч. С паром наверх поднялся тёплый молочный запах, и, вдохнув его, Киригири всем телом ощутила спокойствие и умиротворение, воцарившееся теперь в полутёмной комнате.       — Спасибо за приглашение, Селест-сан. Однако интересно получилось, — она грациозно выгнула бровь. — Ты больше всех хотела, чтобы мы соблюдали внегласный запрет на хождение в ночное время, и сама первая его нарушаешь.       — Я королева лжи, — лукаво улыбнулась та. — Что хочу, то и ворочу. Ну, а потом, чашка чая на ночь в компании умного человека ещё никому не повредила.       Киригири мысленно улыбнулась. От Селест эти слова звучат немного наигранно, но всё равно очень приятно. И к чему бы это всё…       — А некоторые считают, что чай на ночь пить вредно, — заявила Кёко и сделала небольшой глоток.       Сладковатый чай с молоком окутал её горло каким-то неведомым теплом. Девушка вспомнила, как она пила такой чай дома. Конечно, этот гораздо вкуснее, но на мгновение Киригири показалось, что она дома, и что нет никакой убийственной игры, и всё хорошо. К реальности её вернул недовольный голос Селест.       — Глупцы. Если они считают это поводом не выпить чаю лишний раз, то они и правда глупцы.       — М-м-м… — Кёко отпила ещё немного ароматного напитка и благодарно наклонила голову. — Очень вкусный чай. Я бы сказала, лучший чай в моей жизни.       — Уж кому, как не мне, знать, как готовится королевский чай. Хотя я ужасно не люблю готовить его.       — Но ты сделала исключение для меня, разве нет?       Селестия закусила губу, но быстро нашлась, что ответить.       — Не хотелось сидеть в одиночестве. Да и подумала, что ты не откажешься.       Она замолчала, и её лицо на несколько секунд скрылось за чёрной чашкой. Киригири молча наблюдала, как она медленно делает глоток, как отставляет чашку и проводит языком по розовым губам, на которых осталось молоко, и как закрываются в блаженстве рубиновые очи. Белые кружева на голове казались ослепительной короной, и две спирали угольно-чёрных волос, словно тёмный ореол, тускло блестели рыжими отсветами огня.       Кёко подумала, какая необычная атмосфера царит в помещении. Ночью, в свете только трёх свечей, они сидят вдвоём и пьют чай с таким знакомым молочным запахом, изредка обмениваясь фразами, будто играют в какую-то игру. В игру друг с другом, с собой, с правилами, с Монокумой… В игру с отчаянием, которое со зловещим оскалом ожидает удобного момента для нападения.       Они просидели так, казалось, целый час, а может и больше. Чай закончился, но они продолжали сидеть в полутьме и приглушённо говорить, пока не догорели все три свечи в подсвечнике из комнаты Селест. Только тогда девушки поднялись со своих мест, задвинули стулья, будто бы и не было ничего, и покинули столовую.       — Спасибо, что пришла, Киригири-сан, — устало улыбнулась Селестия. — И кстати… Не хочешь завтра встретиться ещё?       — На том же месте, в тот же час, верно?       — Да, конечно. В таком случае, доброй ночи, Киригири-сан.       — Спокойной ночи, Селест-сан.       Кёко проводила взглядом обретённую собеседницу, следующую вглубь по коридору в свою комнату, и бесшумно проскользнула в дверь комнаты с табличкой с её именем.       Они пили чай вместе каждую ночь.       Что бы не происходило — даже после классного суда, когда все, уставшие и измотанные, спешили в свои комнаты, Селестия и Кёко всё равно находили в себе силы прийти в столовую в половину одиннадцатого, чтобы выпить вкуснейшего чая с молоком, приготовленного первой.       Почти каждый вечер, незадолго до объявления о наступлении ночного времени, Киригири приходила в свою комнату и ждала. Потом за дверью раздавался негромкий стук каблуков и шорох, в щели под дверью появлялся листок с неизменной надписью: «Всё в силе, Киригири-сан». Кёко каждый раз разворачивала его, чтобы удостовериться в этом, потом прятала его в рукаве и позже отдавала Селестии, чтобы на следующий день та снова положила этот же листок ей под дверь. Это стало своеобразным ритуалом, который совершался день за днём в полной тайне от остальных. И каждый раз они сидели вместе в тёмной столовой с тремя свечами, принесёнными Селест, и каждый раз уходили только когда догорала последняя свеча, и в чёрном чайнике не оставалось более ни капли королевского чая с молоком.       В один из дней, спустя десятки выпитых чашек, Кёко в очередной раз взяла в руки бумагу, подложенную Селест. Она развернула листок, и, к своему удивлению, не обнаружила там привычной надписи. Глаза девушки распахнулись, когда она прочитала сегодняшнее содержимое записки.       Итак, Киригири-сан, настало время для нашего с тобой прощального чаепития. Приходи в то же время, как и всегда, я буду ждать.

Селестия Люденберг

      Киригири неровно дышала, сердце быстро колотилось и готово было выпрыгнуть из груди.       — П-прощальное чаепитие?       За спиной как всегда раздался голос Монокумы, возвестивший ученикам о наступлении ночи. Кёко подождала несколько минут, прислушалась, нет ли за дверью шагов, и насколько возможно быстро направилась в столовую, стараясь не шуметь и не кричать от того, что она понимает.       В столовой было пусто и темно. Так же пусто и темно было сейчас в душе у Киригири. Она уселась за стол и стала ждать свою очаровательную собеседницу с подсвечником и чаем. Минуты растягивались в вечность, в голове роились глупые и странные мысли.       Девушка не помнила, сколько времени прошло, но в какой-то момент в коридоре перед столовой раздалось знакомое постукивание каблуков, и вскоре в помещение зашла Селест с уже зажжённым подсвечником, несшая свой чайник с водружёнными на него двумя чашками.       — А? Ты уже пришла, Киригири-сан? — изумилась она, расставляя свою ношу на столе.       Кёко поднялась на ноги и схватила Селест за руку прежде, чем та успела возразить.       — Что ты собираешься сделать?       — В каком смысле? — фальшиво удивилась Селестия.       — Ты написала «прощальное чаепитие» в записке, — Киригири достала листок из рукава и продемонстрировала ей. — И почему же, не скажешь?       — А, ты про это. Я просто решила, что хватит нам так встречаться по ночам, вот и всё.       Но Кёко уже знала, что это ложь, и даже не видела смысла озвучивать это. Королева лжи, та самая, что способна обмануть кого угодно, раскрыла ей свои планы. Почему? О, об этом она никогда не узнает.       Ведь Селест назвала чаепитие не просто «последним», а «прощальным».       В тот вечер они сидели, казалось, дольше обычного. Может, свечам случилось гореть дольше, а может, они просто не заметили, как потух последний фитиль, и продолжили сидеть в абсолютной темноте. И когда Селест наконец объявила, что пора спать, Киригири не выдержала:       — Раз уж это прощальное чаепитие, могу я кое-что сделать?       — А? Да, конечно.       Кёко подошла к ней и бережно заключила её в свои объятия. Селестия даже не сопротивлялась — напротив, в ответ сцепила свои руки за спиной Киригири.       — Не переживай, ещё увидимся, Киригири-сан, — услышала Кёко шёпот у самого уха.       — Я просто хотела поблагодарить тебя за время, проведённое вдвоём. И за безумно вкусный чай.       — Не за что.       Селестия отстранилась и, взяв в руки всё, что принесла с собой, направилась к выходу из тёмной столовой. Кёко в тишине последовала за ней.       В тот день она провожала Селест взглядом до самой двери комнаты той. Она ушла только когда Селестия обернулась и шепнула: «Спокойной ночи, Киригири-сан», после чего скрылась в своей комнате, а в ушах так и звенел эхом голос загадочной королевы лжи и чая.       Киригири уже знала, кто виновен в убийстве, когда Монокума объявил об обнаружении трупа. А Селест знала о том, что Кёко знает. И обе молчали.       Селестия проиграла. Киригири смотрела на неё, смотрела в её алые глаза и не видела там сожаления, ни капли. Почему?..       Почему ты это сделала, Селест?       Она подходит к Кёко и протягивает руку для рукопожатия.       — Я ведь ещё могу на это рассчитывать?       Киригири кивает и отвечает на рукопожатие. Сейчас она больше всего жалеет, что на ней перчатки и что она не может прикоснуться к бледной коже Селестии Люденберг.       Их взгляды встречаются, и они долго смотрят друг другу в глаза. Другие не замечают этой маленькой драмы, происходящей между двумя девушками.       Маленькой драмы, которая сгорит вместе с Селест.

***

      Киригири заходит в раздевалку, с пластмассовым ключом от шкафчика в руке. Не сознавая, что делает, находит нужный номер и поворачивает в замке ключ.       Всё, что оставила ей Селестия, — воспоминания, пахнущие молоком, и боль в груди, что хочется вырвать сердце и сжечь его, лишь бы не чувствовать этого больше.       Когда она наконец возвращается к реальности, перед ней предстаёт ноутбук — ну конечно, это Альтер Эго — на крышке которого лежит… Бумажка, сложенная пополам, и ключ. Киригири разворачивает листок и видит тот же аккуратный убористый почерк.       Приветствую, Киригири-сан.       Если ты это читаешь, значит, я проиграла. Это вряд ли, конечно, но такой возможности я исключать не буду.       Я тоже хочу сказать тебе спасибо за то, что пришла тогда, в первый раз, когда я тебя позвала. Это было смело с твоей стороны.       Я оставила тебе ключ от своей комнаты, там чайник с чаем. Он уже остыл, но ты всегда можешь подогреть его. Хотя, с моей точки зрения, это извращение.       Выберись оттуда, Кёко. Я в тебя верю. Ты всегда идёшь до конца. Удачи тебе.

Непревзойдённая королева лжи, Навравшая всем и самой себе, Селестия Люденберг Таэко Ясухиро

***

      Киригири подождала несколько минут после объявления Монокумы, вышла из комнаты и направилась вправо по коридору. Последняя дверь по левой руке с табличкой с именем Селестии молчаливо приветствовала её, и девушка достала ключ и повернула им в замке. Дверь распахнулась, пропуская Кёко внутрь.       Комната Селест словно была отражением своей таинственной обитательницы. Тут и там были «полезные вещи», вроде мебели в том же стиле, что и уже известный подсвечник: стеллаж, увитый резными цветущими лозами, гроб — зачем он здесь? — манекен с платьем, как то, что носила Селест, и ещё один — пустой. В углу комнаты расположился чёрный столик — на нём Киригири увидела чайник с одной чашкой, подсвечник, три свечи и коробок спичек рядом. И записку с двумя словами: «Приятного чаепития!». Видеть это было не просто больно — теперь Кёко могла сказать, что её поглотило отчаяние.       Она заправила свечи в канделябр и чиркнула спичкой. Вспыхнуло маленькое пламя — оно напомнило Киригири о том, что она видела совсем недавно… Наверное, теперь она никогда не сможет воспринимать живой огонь нормально.       С зажжёным подсвечником и чайником она вышла из комнаты Селест и пошла по коридору в столовую. Она больше не могла оставаться в комнате, где всё напоминало об ушедшей навсегда Селестии Люденберг.       Кёко молча, совершая этот странный ритуал в последний раз, дошла до тёмной столовой, поставила подсвечник на стол и налила себе холодного молочного чая. Она даже не хотела его греть — пусть лучше будет так.       В последний раз она сидит на том же месте и смотрит в темноту напротив, где больше нет её. Она больше не смотрит своими алыми, как осенние кленовые листья, глазами и не накручивает свою чёлку на палец с серебряным кольцом. Она больше не улыбается и не сплетает пальцы, чтобы положить на них подбородок.       Она больше не придёт.       Киригири берёт в руки чашку, всем своим видом напоминающую саму Селестию, и делает глоток холодного, потерявшего всё очарование напитка. Полупрозрачные облачка белого пара больше не поднимаются с его поверхности, и, кажется, даже запах этот чай имеет не такой, какой раньше. И в комнате стало так холодно и неуютно, и даже пламя свеч дрожало больше, чем обычно, и совершенно не грело.       Мысли Кёко пересекает одна из последних фраз Селест: «Надеюсь встретить вас в следующей жизни!». Киригири видела — когда она говорила это, она смотрела на неё. Будто эта фраза предназначалась только ей.       — Я тоже надеюсь встретить тебя в следующей жизни, — тихо ответила девушка. — Я хотела бы провести ещё сотни ночей за чаем с тобой.       Киригири залпом допивает холодный чай и тушит свечи, не дожидаясь, пока они догорят.       — Прощай, Селестия Люденберг, — произносит она и покидает тёмную столовую с подсвечником и пустым чайником в руках.