Веснушки

Они были повсюду. Светло-рыжие на лице, на плечах и руках чуть темные, даже бедра слегка были усыпаны маленькими поцелуями солнца. Хуайсан не помнит, с какого возраста начал вытравливать с кожи веснушки. Ему хватало того, что в ордене им пренебрегали и открыто временами ненавидели — как же младший брат главы может быть таким хрупким, неприметным и прятаться за старших адептов во время ночной охоты? Трусость, зашуганность и нерешительность отрыто презирались. А к этой злости и ненависти Хуайсан не хотел, чтобы еще и прибавилась травля за маленькие рыжие капельки на коже. Он вытравливал их лимонным соком, обжигая временами кожу на лице до неприятной красноты, нагревал над чадящей свечой острый металлический гвоздь и выжигал веснушки на плечах и бедрах. Маленькие и совсем неприметные ожоги легко скрывались под клановыми одеждами и о них никто не спрашивал. До поры до времени. — Что с твоими плечами? — в голосе главы Цзян чувствовалась надвигающаяся буря. Сглотнув и отведя взгляд в сторону, Хуайсан боязливо дернул одежды на груди, заставляя ткани вернуться на место и закрыть ожоги. В комнате повисла тишина. Он знал, что не стоит сегодня днем выжигать веснушки, ожоги и покраснения после них пройдут как минимум через сутки. Что двигало им, когда он, словно завороженный маленьким пламенем свечей, доставал свой полюбившийся и обработанный алкоголем гвоздь, нагревал его и с тихим стоном касался веснушек — ответить не может. Не знает. На этот раз по-настоящему не знает. — Я тебя спрашиваю! — уже со злостью и раздражением произносит Цзян Чэн. Несколько минут: он с силой обхватывает тонкие запястья, сдерживающие спадающие без пояса клановые одежды, резко отводит руки в стороны и лишает ханьфу главу клана Не. Нижняя рубаха летит в ту же кучу одежд. Придирчиво он осматривает бледнеющего и краснеющего одновременно Хуайсана. Его плечи. И эти… Хуайсан вздрагивает и ошалело смотрит на главу Цзян, который губами очень осторожно касается красных точек-ожогов. Сильные и такие ласковые руки обхватывают его талию, а такие любимые губы касаются трепетно каждого ожога. Внутри начинает все клокотать, и противоречивые эмоции выливаются градом слез. Руки обхватывают крепкую шею, а сам Хуайсан носом утыкается в плечо, сокрытое под лиловыми одеждами. Теплая ладонь ведет от поясницы по спине вверх, оглаживает лопатки. — Не смей больше такое делать. Никогда. Ты меня услышал? — тихо шепчет Цзян Чэн на ухо и чувствует, как Хуайсан в его руках постепенно перестает дрожать и неуверенно кивает. — Где еще у тебя есть веснушки? — звучит совсем по-доброму и ласково. — Лицо, плечи и бедра с внешней стороны, — отвечает Хуайсан через неконтролируемые всхлипы. Глава Цзян обхватывает лицо возлюбленного руками и присматривается. В неверном свете свечей наверняка ничего не разглядишь, но он видит. И легкие покраснения и шелушения. Поцелуями осыпает лицо, а после встает на колени перед Хуайсаном и стягивает нижние штаны. Вцепляется цепкими пальцами в бедро, обхватывает рукой под коленями — поддерживает. И точно также целует, выцеловывает каждый ожог на бледной коже. Один за другим, складывая маленькие созвездия из них. У Хуайсана перехватывает от сей картины дыхание, и подгибаются колени. Хочется даже поблагодарить Цзян Чэна за предусмотрительность — если бы не его рука под коленями, он бы давно упал. — Цзян-сюн, — тихо он всхлипывает. И замирает, когда Цзян Чэн поднимает голову и смотрит на него. Каждый раз он утопает в этой опасной серо-голубой пучине, и сегодняшний вечер — не исключение. Цзян Чэн осторожно подхватывает Хуайсана на руки и относит на кровать. Нависает и касается искусанных губ легким поцелуем. Хуайсану остается только одно — подчиниться. И обхватить руками плечи, притягивая ближе к себе. — Никогда. Слышишь? Никогда больше не смей этого делать. Ни на лице, ни на плечах, и на бедрах, — почему-то шепчет Цзян Чэн и пристально, внимательно смотрит в ореховые глаза напротив.