Подтяжки

Иногда Рохан наряжается так, что в голове возникает один лишь вопрос: он ждал кого-то или лишь для себя напяливает эти откровенные вещи, которые стыдно назвать одеждой? Вряд ли ему приходится кого-то ждать. Кому захочется навестить кого-то столь недружелюбного и колючего во всех смыслах? Вот уж вряд ли кому-то с чистыми намерениями. Особенно сегодня, когда Рохан в несуразном топе с разрезами, штанах на подтяжках, мало помогающих скрыть резинку трусов. Была ли цель прятать надпись «Р О Х А Н» на них? Вот уж точно Джоске удивился бы сильнее, если бы трусы были не именными. А так, всё вполне в характере надменного мангаки, теряющего связь с реальным миром и людьми. Сколько стоят такие трусы? Джоске гонит от себя надоедливую мысль, а вот гнать красноту с лица гораздо сложнее, как и держаться от разглядывания подкаченного пресса. А Рохан… А что Рохан? Его не заботят чужие мысли о своём внешнем виде. Взгляд так же холоден, руки в карманах белых брюк, но что-то выдаёт в нём искру растерянности. Наверное, ресницы дрожат чуть больше, чем обычно, или зрачок более расширен, но что-то с его глазами точно не так. Он удивлён, и Джоске хочет думать, что не разочарован. — Чего ты хочешь? — спрашивает он отталкивающим, пренебрежительным тоном. Который не так отталкивает, если слышать его чаще, чем два раза в неделю. Становятся привычными нотки высокомерия, растворяющиеся в бликах зелёной радужки неподдельным интересом. Пожалуй, единственное, что Рохан плохо может контролировать — свой интерес. Он старается, что похвально, но получается слабо. Если бы Джоске не был так увлечён прорезями на топе, он бы заметил это, но сегодня уже не забыть о дырочках, позволяющих хоть немного разглядеть красивое тело. Насколько смущённо он выглядит в этот момент? Одному лишь Рохану известно, если он вообще обратил на это внимание. Конечно же обратил. Он не упускает никакой мелкой детали. — Я… — Джоске теряется с ответом, почти забывает когда, зачем пришёл, по третьему кругу пытается увидеть, не проглядывает ли сосок через какую-либо дырочку. Нет. Очень жаль. — Вы закончили на сегодня? — Джоске слабо вертит головой, отгоняя самое неприличное. — Я хотел сыграть с Вами. Рохан вскидывает брови, складывает руки на груди, глядит жалостливо, как на маленького ребёнка, сморозившего глупость. Большего и ожидать не следовало. Каким бы ни было желание быть воспринятым серьёзнее, Джоске каждый раз остаётся непонятым ребёнком. Виновата во всём внешность и глазки, выдающие детскую невинность, перемешанную с неуверенностью и страхом высказать большее. То же пренебрежение, специально ли смягчённое взглядом… Всё равно лучше, чем откровенное отвращение. Или нет. Если бы прогнал сразу, без дотошных выяснений, Джоске бы не так нервничал. Просто принял своё недостойное положение, свалил на другой конец города и долго думал, что делает не так. — Ты никогда мне не нравился… Так почему ещё не погнал пинками со своего порога? Было бы гораздо логичнее. Но вся логика тонет в закатном рыже-жёлтом цвете солнца, успевшего осточертеть за долго-тянущуюся неделю. Свои же раздумья теряются в месиве душного лета. — Но я согласен. Почему? Зачем? Не убежать бы домой, пока есть возможность? Джоске вздрагивает, услышав ответ, тянет пошлые мысли к себе, чтобы они перестали рисовать больше прорезей на топе, раскрывая вид на грудь, совсем не похожую на женскую, но именно поэтому притягивающую ещё больше. Так уж вышло, что девушки никогда не выглядели манящими, какими бы симпатичными и интересными не были. Как и мальчики. Пока Рохан не объявился в несуразной, скачущей с горы — в гору жизни, Джоске никогда не задумывался над тем, что способен влюбиться. В кого-то настолько высокомерного. В кого-то настолько отталкивающего. В какого-то настолько прекрасного и побуждающего узнать характер лучше, прежде чем делать выводы, уже запёкшиеся кривыми шрамами на теле и в душе. Спустилась бы на Джоске возможность изменить что-то в жизни, он никогда бы не захотел поменять сцену знакомства с Роханом. Потому что вряд ли она может быть лучше. Они узнали тёмные стороны друг друга с самого начала. Не нужно говорить о них и объяснять что-то. Просто видели всё своими глазами. Которые сейчас не могут спуститься ниже подтяжек. — Правда? — Джоске вспыхивает прозрением к настоящему, запихивая сложные мысли подальше в коробку с надписью «не кантовать». — Я не сказал, во что именно… Сейчас бы помолчать, вообще не издавать лишнего звука. Угроза быть спущенным с низкой лестницы ещё пестрит, как и возможность оказаться за оградой не два метра в высоту — что странно. — Заходи, — Рохан виляет бёдрами так вызывающе, как не способна ни одна девушка из класса или даже всей школы. К лучшему, что его ягодицы не обтянуты узкими штанами, иначе Джоске стало бы ещё сложнее смотреть на стройную фигуру. И вообще дышать. Но эти подтяжки… — Сыграем в вопрос-ответ. — Что? — теряется Джоске, готовый к любой игре, но эта явно не принесёт лишних денег в карман. — За каждый честный ответ я буду давать тебе пять тысяч, — почти безэмоционально отвечает Рохан, готовый к такой реакции. — Только если он будет честным и развёрнутым. Смотрит хитро из-за плеча, совсем короткую секунду, после отворачивается, но с каким-то неприятным смешком, заставляющим кончики пальцев покалывать и подрагивать. — Насколько развёрнутым? — спрашивает Джоске непривычно высоким голосом. — Насколько сможешь. Без проблем. Разве что Рохан — единственная проблема этого вечера. Слишком красивый, в слишком вызывающей одежде. Пока он копается в ящиках, тянется к самому высокому, демонстрируя всю гибкость тела, почему-то ещё скрытого за дырчатой тканью, Джоске напрягается больше с каждой долей секунды, жалеет, что выбрал именно этот день, в который Рохан нарядился по максимуму. Всё ещё неизвестно для кого. Обычный чай без сахара или чего бы то ни было. Зелёный, разбавляющий знойное лето свежим запахом лайма и какой-то ягоды — не важно какой. — Зачем ты пришёл? — задаёт Рохан первый вопрос. Простой, но очень сложный. Знать бы самому Джоске, зачем пришёл, да ещё и в этот дом, обставленный дороже, чем вся тусклая жизнь не менее тусклого школьника. — Понятия не имею, — отвечает Джоске, глядя в чашку, всё ещё пытаясь утопить там самые мерзкие мысли. — Иногда мне бывает одиноко, — но пять тысяч ещё никогда не казались такими лёгкими, — не так часто, но бывает. Я подумал, что Вам тоже. Вы же редко кого-то пускаете к себе в гости. Наружу сразу полезло всё, что только можно, но обдумывать это придётся потом, а пока дальше отвечать, если Рохану уже не надело слушать детские причины действовать. — Почему именно я? — хоть бы каплю эмоций выдал, но по прежнему холоден и будто не слышал предыдущих слов. — Почему? — сам у себя спрашивает Джоске, делает небольшой глоток чая, морщится, потому что тот оказывается слишком уж горячим. Как и каждая из новых картинок, не связанных ни с чем, что может существовать в реальности. — Не знаю. Вы интересный. — Интересный? — Рохан вскидывает бровь, всё держа руки на груди скрещенными. — Чем же? Джоске смотрит в настороженные зелёные глаза, всё больше смущается, стоит чуть дольше остановить взгляд на голых плечах, но вопрос слышит чётко, только не знает, что бы такого развёрнутого наплести. Проще говорить правду, но будет очень сложно остановиться. А ещё немного опасно для здоровья. — Ваши подтяжки… — говорит Джоске, ловя ещё один неприятный, даже осуждающий, взгляд, уже не способный стать нерушимой преградой. — Что с ними не так? — Рохан проверяет тугие ленты, крепко держащиеся, ничуть не спадающие, всё в них идеально, насколько возможно. В этом весь Рохан. — Я хочу их оттянуть и отпустить, — Джоске хмурится, даже не краснеет, просто пристально наблюдает за вздымающейся с каждым вздохом грудью. Терять нечего. Если выгонит — пускай. Сделает своей игрушкой — тоже не так уж заботит. Просил честные ответы, вот и получает. — Они тебе не нравятся? — на удивление спокойно спрашивает Рохан, оглядывая себя. — Нравятся. Очень нравятся… — тут даже говорить нечего. Давить из себя слова вряд ли получится. Красивые подтяжки, и брюки тоже, и даже именные трусы, не думать о которых не получается абсолютно никак. Рохан усмехается, подпирает подбородок рукой. — Насколько сильно нравятся? Он это специально? Ещё и глядит с невозможной хитринкой, от которой конечности холодеют, а внутри всё горит невыносимым стыдом. — Очень, — повторяет Джоске. — Мне сказать это ещё раз? Немного (совсем немного) грубо спрашивает он, пытаясь пропускать мимо любую неприличную идею, которую можно озвучить. Всё равно никогда не решится. — Скажи, — Рохан отпивает чай, не прекращая ухмыляться. Будто всё идёт по плану. — Даю в два раза больше, если скажешь. Не так уж важно, сколько с собой удастся унести, когда вся голова уже забита тем, как бы стянуть надоедливые подтяжки вместе с брюками, оставив лишь именные трусы, вызывающие смех и желание одновременно. Терпеть нет никаких сил: ни самого себя, ни Рохана с этой его улыбкой, не предвещающей ничего хорошего. Пускай дальше путает в своих играх, выманивает то, что ему нужно. Плевать. — Я хочу, чтобы Вы связали мои руки этими подтяжками, — на одном дыхании говорил Джоске, почти не смущается, почти не думает, почти не видит, как Рохан и сам становится ошарашенно-красным, — привязали их к кровати, чтобы я не наделал глупостей. Сбившись со счёта уже на первой половине десятка, Джоске трудно сказать, сколько всего глупого успел сделать за короткую жизнь, сколько слышал просьб думать перед тем, как сказать, но разве с Роханом можно думать? Он заставляет говорить здесь и сейчас, не даёт ни капельки времени остаться с самим собой, чтобы решить, насколько рационально будет повести себя так или иначе. Ему просто необходимо всё, сразу и немедленно. — Ты постоянно творишь глупости, Хигашиката. Тут он прав. Спорить нет никаких сил. Только желание оказаться уже связанным дурацкими подтяжками…