Фото из угла комнаты

      Бакуго толкнул Мидорию, и тот упал прямо на задницу, начиная плакать. Это бесило. Бесило до чёртиков и зуда в челюсти, заставляя рычать через вдох.       — Не попадайся мне на глаза!       Он убежал вместе с компашкой, не замечая, как тупой Деку оцепенел на месте с застывшим взглядом в никуда.       Позже Бакуго узнает, что впервые использовал свой Голос. Но с того дня он больше не видел Деку, и если это ощущалось немного неправильно, потому что он привык к ауре ботаника, это всё равно было хорошо. Тётя Инко была бетой, так что Деку тоже собирался быть ею. Возможно, он бы подошёл как дополнение к его стае, если бы постоянно не плакал, имел сильную причуду и не смотрел на него этими горящими глазами.       Возможно, этот ненормальный взгляд его немного пугал. Бакуго имел смелость признаться в этом самому себе.       Впрочем, он быстро забыл обо всех тревогах, когда его причуда наконец проявила себя. Взрывы были великолепны. Они были идеальны, чтобы заставить глупых злодеев моментально замолчать, а тупых статистов отодвинуть подальше. Бакуго знал, что с такой причудой он будет альфой, как старая карга. Это не подлежало обсуждению.       — Будет смешно, если ты станешь омегой! — пошутил один из статистов, и все вокруг засмеялись. Все, кроме Деку на заднем плане, дрожащего от каких-то странных чувств. Нос Кацуки дёрнулся, улавливая раздражение.       Бакуго вспомнил то самое чувство в глубине груди, как когда он разговаривал с Деку, и сказал:       — Заткнитесь.       В комнате тут же стало предельно тихо.       Бакуго не нужно подтверждение на бумажке. Он знал, что будет альфой, чертовски сильной альфой.       Он будет лучшим. Героем номер один.       После этого он впал в рутину. Созывай свою маленькую стаю, чтобы поддерживать авторитет, иди на тренировки причуды. После тренировки уходи в тайное место и тренируй причуду сам. Разрабатывай свои собственные приёмы. Ощути пределы. Ломай пределы.       Он узнал, что его ладони ограничены в выделении пота. И пока что его кожа не могла выдержать слишком большие взрывы, а пальцы трещали изнутри. А ещё его взрывы чертовски воняют, поэтому его одежда пропахла дымом, как и волосы.       — Ты куришь, придурок? — карга посмотрела на него пристально, ставя тарелку с обедом перед носом.       — Мне шесть, — с бесстрастным лицом ответил Кацуки.       — Я ничему не удивлюсь в этой жизни, — Мицуки покачала головой, но поверила на слово.       Но дальше было сложнее. Чем больше он придумывал приёмов, тем больнее чувствовались запястья и предплечья, тем сильнее иногда его глаза слезились или чувствовались, будто состоят из песка. Это было плохо. И его нос постоянно чесался. Иногда ему хотелось чихать, но в основном всё было в порядке. Наверное.       Он сбавил обороты.       (было уже поздно)       — Эй, придурок, — мать зашла в его комнату без стука, и он зло посмотрел на неё, отрываясь от домашнего задания, — почему ты не спускаешься?       — Потому что ты не звала, — он проворчал под нос, возвращаясь к тетради.       — Но когда я готовлю острое рагу, ты всегда спускаешься быстрее, чем я тебя зову.       Он резко перестал писать и положил ручку на стол. Потянул носом изо всех сил, пытаясь поймать запах. Выдохнул, попытался по-другому: вдыхая медленно и еле заметно, чтобы вкус осел на корне языка.       — Я не чувствую.       Он встал, отодвинув мать в сторону, и прошёл по коридору. Возле лестницы он наконец уловил запах, но не такой яркий, как, казалось, обычно. Или это было обычно?       На следующий день они оказались на приёме у доктора.       — Возможно, это связано с тем, что его тело перестраивается под бета-физиологию...       — Брехня, — его мать тут же остановила тупого врача, и Кацуки рядом согласно хмыкнул.       — Но это довольно простое объяснение, которое логично, ведь вокруг вас нет никаких химикатов или...       Кацуки зарычал, обнажая клыки. Карга потянулась, чтобы дать ему подзатыльник, но он был быстрее:       — Заткнитесь! — он снова поднял то глубокое чувство изнутри груди, и тупой доктор тут же закрыл рот, смотря на него в неверии. — Я, чёрт возьми, буду Альфой.       Мать смотрела на него в таком же неверии, как и тупой доктор, и Кацуки расстроено заворчал, упираясь взглядом в пол. Уж карга должна была знать лучше, чем удивляться.       — Как давно ты можешь использовать Голос?       Он пожал плечами, так и не поднимая взгляд. Не то чтобы он помнил или знал. Там просто всегда была сила, которую он мог вытянуть и вложить в голос. То, что другие статисты так не умели, не значит, что он должен не уметь тоже.       — Ты не должен использовать приказы на незнакомых людях в общественных местах, и тем более на близких. Ты понял? — он кивнул, и Мицуки усмехнулась, потрепав его по голове. — Но ты прав. Этот чувак дерьмовый доктор. У него изо рта выпал этот бред прежде, чем он даже осмотрел тебя.       Они сменили доктора.       Так Бакуго узнал, что его взрывы могут влиять не только на его нюх, если он пренебрегает своим разумом, но и на слух. Частичное отсутствие нервных окончаний в его ладонях объяснялось защитным механизмом, но в его ушах этого не было, поэтому он не должен взрывать слишком близко к голове.       Ему выписали какие-то фильтры и отпустили.       Это было неприятно, но не то, с чем он не мог жить.       Будто вопреки словам доктора, он представился как альфа посреди класса буквально через несколько месяцев. Ему было только девять.       Обычные люди делают это в двенадцать-четырнадцать.       Что же, Бакуго Кацуки никогда не хотел быть обычным человеком.       Взрыв гормонов поразил комнату моментально, и учитель посмотрела на него со страхом в глазах, не зная, что нужно делать с учеником, который проявил свой вторичный пол. Оказывается, ничего особенного. Бакуго дописал свой тест, пошёл в медпункт, получил справку о том, что он Альфа, и отправился домой.       Протянул бумажку старой карге.       Она хлопнула своими глазками, посмотрела на него и спросила:       — Это шутка?       — Нет.       Она только вздохнула.       После этого случая всё изменилось.       Сначала Бакуго заметил жучок в рюкзаке. Он пришёл после тренировки, разбитый и усталый, и вместо того, чтоб по-человечески достать книги из портфеля, вытряхнул всё на стол. Жучок выпал рядом с пеналом, странный чёрно-металлический предмет с собственным маленьким аккумулятором, чтобы поддерживать заряд. В небольшом приступе паники он раздолбал его учебником.       Кацуки тяжело дышал, рассматривая небольшую кучку металла. Так, ладно. Возможно, это было что-то просто немного странное, одна из игрушек статистов, которая случайно попала ему в портфель. Затем Бакуго ещё раз внимательно посмотрел на мусор, отчётливо увидел микрофон и перестал отрицать правду.       Он ничего не сказал родителям. Что они могли сделать? Как всегда, ничего хорошего или полезного. Он просто пытался держать статистов немного ближе к себе, и теперь они даже узнали, где он живёт, но это небольшая потеря, если от него отстанут.       — Эй, Кацуки! — кто-то положил ему ладонь на плечо, кто-то совсем неизвестный, и кто мог знать, что они хотели с ним сделать на самом деле? Так что он оттолкнул руку и приготовился ударить ублюдка своим самым большим взрывов, когда наконец увидел, что это статист с большими пальцами. — Не надо! — он закричал, тут же отринув, и Бакуго наконец выдохнул.       Не опасно.       Всё в порядке.       — Чувак, ты такой злой, потому что ты теперь альфа? — другой жирный статист с крыльями с интересом наклонился к нему, втянув воздух носом. Придурок. Будто он мог что-то почуять. — От тебя воняет.       — Это от тебя воняет! — Бакуго взорвался и побежал за тупыми мальчишками, а те с весёлыми воплями убегали от него. Благо, когда Кацуки их догнал, он на самом деле остыл.       Они просто забрали свои портфели и пошли домой.       Именно в этот день Бакуго заметил, как рядом с ними была явно лишняя пара шагов, что довело его через несколько минут ходьбы до бешенства. И это же спасло его от выбитых зубов, когда он увернулся на инстинктах от неожиданного удара из кустов. Его самопровозглашённая стая разбежалась по углам за секунду.       Какие-то старшие придурки, завидующие тому, что младшеклассник уже получил статус, решили его проучить. Проучить за физиологию, чёрт возьми.       — Идите на хуй! — крикнул Бакуго и взорвал лицо парня, надеясь, что тот ослепнет. Его тут же оторвали за шкирку и бросили на асфальт. Удар не был приятным.       Бакуго учился. Знал приёмы, как бороться с большими соперниками, а ещё у него была удивительная причуда. Которая не достигла своего максимума и могла только обжигать. А их было трое на него одного.       Они поцарапали его щёки, рассекли бровь и ударили по носу так, что из того хлынула кровь, но он победил. Заставил их дышать страхом. Заставил их бежать с помощью только своих кулаков, не применяя Голос, потому что слабаки должны знать, где их место.       — Кацуки! Ты такой крутой! — статисты выскочили из укрытий, и Бакуго тут же утёр нос и слёзы.       Это больно. Это очень больно. Но он только выпрямил спину и попытался улыбнуться, как это делал Всемогущий, потому что ведь именно так поступают герои.       Бакуго довольно быстро понял, что улыбаться — это не его.       Это требовало притворства. Слишком большого, он себе такого позволить не мог. Потому что после драки, даже когда выходишь победителем, улыбаться не хочется. Хочется только выдохнуть спокойно, потому что всё наконец-то закончилось. Но в этом тоже проблема — Бакуго ощущал, что никогда ничего не заканчивалось.       Постоянно что-то жужжало в затылке. Даже не жужжание, а какое-то резкое, неудобное тепло, предупреждающее, что на него пялились. Это тепло в затылке преследовало Кацуки двадцать четыре на семь. Он постоянно оглядывался, пытаясь понять, откуда этот взгляд, и никак не мог понять.       Даже когда он шёл один по узким переулкам, это тепло преследовало его. Он резко поворачивался, но ничего не видел, кроме асфальта и фонарных столбов.       В конце концов, он перестал ходить по узким переулкам.       Он тренировал свою причуду в секретном месте с этим же чувством в затылке. За полгода он сменил четыре секретных места, каждое из которых было всегда безлюдным, трудно находимым и просто тихим. Настолько, что можно было слышать собственное дыхание.       Бакуго останавливался посреди тренировки и слышал, как бьётся собственное сердце. И чьё-то чужое, как пташка в клетке. Он хмыкнул.       По крайней мере, это не взрослый.       Он никогда не говорил родителям. Это казалось глупостью, слабостью, что он не мог отвязаться от какого-то тупого ребёнка, который преследовал его. Бакуго просто вздрагивал каждый раз, когда старая карга внезапно подходила сзади, когда старик кашлял в кулак, когда хлопала дверь, когда ветер касался его шеи без причины в комнате, хотя сквозняка не должно быть.       Время на воздухе неумолимо сокращалось, и энергия, которую он не успевал выплёскивать, сидела в нём нервным комком. Ему нужно было что-то делать, он не мог проводить всё это так впустую.       Так пришли барабаны. Барабаны действительно были хороши. Устойчивый ритм, звук, отдающий вибрацией по ногам и рукам от палочек, настолько сильная, что заглушала желание вздрагивать. Он мог играть несколько часов подряд, забыв, что в его жизни было что-то странное (страшное). Затем пришла готовка. Его мать смотрела на него с подозрением, боясь давать нож в руки, но Кацуки был естественен со всеми приборами. Его кусочки морковки были аккуратнее и ровнее, чем у Мицуки, а количество соли в рисе всегда в идеальном балансе.       — Почему ты не играешь на улице? — старая карга посмотрела на него с подозрением. Кацуки выглянул в окно, представляя, как это тепло в затылке снова появится и не оставит его, куда бы он ни пошёл, и еле удержал себя от вздрагивания.       — Не хочу, — прошипел он.       А потом осознал, что какой-то неизвестный сталкер заставил его за два года бояться улицы.       Бакуго ничего не боится. Он не мог. Он альфа и будущий герой номер один. Как он мог выигрывать бои со злодеями, когда боялся выйти на улицу лишний раз?       Так что он взял и вышел.       И тепла в затылке не было.       Он по-прежнему оглядывался по сторонам, постоянно ожидая появления этого преследующего чувства, но оно не пришло даже через полчаса. И через час. В какой-то момент он зашёл в узкий переулок, совершенно тёмный и небезопасный, только чтобы понять, что чувства нет. Он мог пройти здесь. И он прошёлся, постоянно оглядываясь на высокие стены домов, из которых никто не вышел.       Когда он вышел на свет, то сполз по стене высотки на корточки, утыкаясь носом в сгиб локтя и не плача. Он не плакал.       Кацуки просидел так несколько часов, просто наслаждаясь отсутствием тепла в затылке, пока мать не позвонила ему и не сказала идти домой.       Понадобилось относительно немного времени, чтобы выяснить, как работали схемы сталкера.       — Эй, давайте сходим на ту площадку? — сказал он своим подпевалам в классе, и чувство в затылке вернулось гораздо сильнее, чем когда-либо. Бакуго не смог долго играть. Они попинали мяч и разошлись, как только одного из статистов позвали обедать.       «Давайте сходим поиграть в аркады в новом тц» — отправил Кацуки смс, и чувство в затылке снова было.       Пространство слишком открытое, так что Бакуго постоянно оглядывался, ища, кто так пристально пялился на него. Он потратил только четверть денег, прежде чем его затошнило и он отправился домой.       Так что нельзя говорить вслух. Нельзя писать. Поэтому неожиданные прогулки стали его любимыми. Сталкер не мог их предсказать, если Бакуго не говорил вслух или не писал в телефоне. Кацуки просто вставал в любой момент, когда хотел, и отправлялся бродить по городу молча, стараясь не говорить даже с каргой или отцом. Пусть в доме и не было странного чувства, но кто знал, как именно сталкер слышал его.       Была ли это причуда чтения мыслей? Или супер-слух? Возможно, какая-то особенная причуда, передающая информацию? Или предвиденье будущего?       Бакуго воспринял сначала это как подготовку. У любых героев были ненормальные фанаты, и если он не мог справиться с одним сталкером, какой из него будет герой?       А потом Бакуго стало интересно. Он смотрел на свой телефон в руках и размышлял, как на самом деле можно было узнать информацию из мобильника? Поэтому поздно вечером под одеялом он открыл заднюю крышку телефона отвёрткой, отколупал аккумулятор и обнаружил явно инородную деталь.       В отличие от первого раза, он не уничтожил жучок тут же. Какой в этом смысл, если можно было так просто подобраться к его телефону? Во время тренировок или на перемене в классе. Это не было так сложно.       — На день рождения, — он посмотрел на свою мать, — я хочу голографический телефон.       — А жопу тебе не подтереть? — язвительно спросила старая карга, приподняв бровь.       Свой телефон Кацуки получил.       Теперь он свободно переписывался в чате со статистами (не то чтобы он очень хотел) и лазил по всему интернету, не боясь, что какой-то долбанутый сумасшедший увидит его историю браузера. Правда, сам Бакуго не знал, что в ней могло быть интересного, но всё же. Всё равно спокойнее.       Со временем Бакуго привык так жить. Привык не говорить вслух, куда шёл, а только отправлять смс-ки родителям о том, где он. Привык не ходить по узким переулкам, потому что он не понимал, как именно за ним кто-то следовал между узких стен. Привык, что за ним наблюдали, когда он тренировался. Бакуго надеялся, что тупой сталкер не вынес ничего полезного для себя из его упражнений. Это было бы не очень справедливо.       А в последнем классе младшей школы, весной, когда цвела сакура и в шкафу висела уже новая форма, пришёл запах. Совсем слабый, Бакуго его бы даже не расслышал среди собственного пота и книг, если бы тот мальчик не коснулся его стола своим запястьем, помечая.       Бакуго почти упал на колени, впиваясь руками в угол стола, прожигая пальцами дерево и вдыхая. Это как свежесть, как озон в душный день, но что-то свежее тоже. Как смешанный лес, но в нём больше ёлок. Так что, наверное, хвойный лес перед дождём в ветреный день. Если этот мальчик-сталкер так на самом деле пах, Бакуго сам распахнёт перед ним дверь.       Ощущалось правильным. Ощущалось, будто так должна была пахнуть вся его комната. Сам Кацуки. Его вещи. Запах был волшебный, возможно, слишком лёгкий, но такой живой и греющий.       Вечером Бакуго заметил, что его щёки болели от улыбки.       Он стал немного одержим запахом. Он появлялся то тут, то там слабым флёром, за которым нельзя было проследовать. Бакуго с ненавистью смотрел на собственные фильтры для носа, прописанные доктором. Даже без них нельзя было понять, откуда шёл запах. Бакуго обнюхал каждый шкафчик в школе, каждую комнату, и всё ещё не понимал, откуда шёл запах.       Он так хотел наконец увидеть, кто его источник. И... не предложить дружить, нет. Просто предложить. Что-то. Он не совсем был уверен. Кто-то с таким замечательным запахом преследовал его. Конечно, они обратили внимание на него, потому что Бакуго был лучшим, и сталкеры у него были лучшие, ведь только сильные люди привлекали интерес сильных людей. Эта прекрасная омега заметила Кацуки до того, как Кацуки заметил её, но ничего. Они точно будут вместе.       К тому же такой напор. Такое мастерство. Омега явно была искусна в слежке. Может, это её причуда? Омега могла бы стать подземным героем. Или быть в разведке. Возможно, для миссий по внедрению. Они вместе могли бы составить отличную команду.       — Эй, придурок, — Мицуки посмотрела на него с хитрым прищуром, — у тебя щёки не болят из-за твоего тупого выражения лица?       Масару рядом покачал головой.       Ирония в том, что щёки болели, но Кацуки не признается.       — А у тебя мышцы на лице не атрофировались?       Вечером у него действительно болела задница.       Так что на следующий день во время физических тестов, когда Бакуго отвлёкся на беговой дорожке на стадионе, потирая ноющий копчик, он врезался в Деку. И Деку сам виноват, что такой медленный и слабый, если бы он бежал быстрее, то Бакуго даже бы не заметил его на своём пути. Они же отлично так игнорировали друг друга.       — П-прости, Каччан! — тупой Деку, заикаясь, за что-то извинился и закрыл лицо руками, будто ожидая удара.       Бакуго зло рыкнул, делая вдох, чтобы начать кричать, но остановился на половине, ощутив запах свежести, скошенной травы и хвои на корне языка.       — Что угодно, — проворчал он в ответ, обгоняя Деку.       Кхм.       Ладно.       Он мог с этим смириться.       Каким-то образом он моргнул и уже оказался дома, смотря в лицо матери.       — Что-то случилось в школе? — обеспокоенно спросила она. Кацуки только моргнул.       — Нет, — безэмоционально ответил он.       Его Омегой был Деку. Беспричудный, бесполезный Деку, плачущий по любому поводу, следил за ним несколько лет, преследуя и доводя до фобии.       Боги.       Изуку ещё не представился, но Бакуго был уверен, что он станет омегой. Итак, да. Ему подходило. Быть омегой. Исключая, что он, видимо, страшно настойчив, если чего-то хотел, слишком находчив и нарушает закон.       Его будущая Омега была великолепна.       Его запах прекрасен, и он выбрал Бакуго своим ещё даже до того, как узнал, что он будет омегой. Конечно, он не был беспричудным. Тупой Деку не мог быть беспричудным, если он омега Бакуго. Так что его причуда либо слишком тонкая, чтобы понять, либо ещё недостаточно безопасна для тела, чтобы активировать.       Итак, теперь он знал, кто его сталкер.       Беспокоило ли это его?       Нет.       Его инстинкты были в конфронтации с его мозгом совсем недолго. Буквально, знаете, минут пять. Может, даже меньше. Бакуго привык доверять своим инстинктам, и запах озона и скошенной травы, даже он мог его уловить, только еле дыша, был близок его сердцу.       Инстинкты шептали ему однозначно: это хорошо. Наша Омега, послушная, но умная. Умеет добиваться своего. Сильная. Можно доверять.       Возможно, это было бы страшно, если бы Бакуго не находил сам этому подтверждения в реальности: за всё время у него не пропало ни одной вещи, если он сам не оставлял их небрежно брошенными, чтобы Деку их подобрал. Он никогда не подходил близко настолько, чтобы попасться на глаза Кацуки, но он всё ещё был ближе, чем даже родители. Поэтому его захватил азарт.       Они не были ещё достаточно взрослыми, чтобы начать настоящий ритуал ухаживания, но Бакуго ждал этого с нетерпением. Что предпримет Деку, чтобы начать? Подложит какую-нибудь глупую игрушку в его комнату? Глупые любовные письма на подоконнике? Возможно, оставит свой аромат на шее Кацуки, пока он спит?       Он хотел узнать.       Но он не узнает, пока Деку не представится как омега. Бакуго должен был помочь своей будущей Омеге. Так что он просто незаметно метил вещи ботаника, стоя рядом с его партой на перерыве, пока тот куда-то выходил. Или задевал его в толкучке в столовой. Это не было сложно, и никто не замечал, даже если Бакуго специально метил портфель Деку во время перерыва. Похоже, у ботаника не было особо много друзей.       Итак, в среднюю школу Деку пришёл как омега. Деку действительно был поздним цветочком. Если Бакуго определился как альфа ещё до десяти лет, то у Деку на это ушло ещё четыре года сверху, а на проявление причуды — ещё больше.       (позже, гораздо позже Бакуго будет думать, повлиял ли его аромат и одержимость Деку на гормоны последнего)       Запах в комнате стал гуще. Он не совсем понимал, откуда именно он шёл, что бесило Бакуго. Так что спустя пять попыток почуять, к чему именно прикасался Деку, Бакуго пришёл к расслабляющим практикам и медитации. Спасибо гуглу.       Так он понял, что Деку и правда любил сидеть на его подоконнике, нюхать подушку и часто прикасался к книгам. Кацуки собирался отныне оставлять окно всегда открытым. Но книги? Он посмотрел на полку над столом с подозрением.       Так Бакуго нашёл первую скрытую камеру в его комнате. Кажется, это немного пугало. Но восхищало тоже. Он не стал её двигать, даже не показал лицом, что заметил что-то между книжек, к которым не прикасался уже года три, с тех пор как вырос из приключенческих романов и постапокалиптики.       Вторую камеру он заметил случайно, когда не мог заснуть, открыл глаза и заметил странный отблеск наверху в углу комнаты. Там было нечему блестеть.       Бакуго был уверен, что была ещё одна камера или микрофон, но не хотел искать их специально и портить веселье. Гораздо интереснее было играть.       — Ах, этот Деку бесит. Почему он такой умный? И слишком приятно пахнет, — бормотал он под нос, и на следующий день Деку весь светился от гордости за не пойми что.       Так что это правда весело. До определённого времени.       Первый гон стал кошмаром. Обоняние, утраченное во время тренировок и взрывов, вернулось в троекратном размере, утверждая, что у него была его Омега. Его партнёр. Надо только протянуть руку, и он сможет ухватиться.       — Эй, придурок, — его мать, постучав, открыла дверь, неся поднос с едой и лекарствами, купленными в срочном порядке. Гон в тринадцать и правда считался слишком ранним, даже если Бакуго представился как альфа в девять лет.       По телу вместо описанных в учебниках волн жара или нужды прокатывались только волны боли, такой высокой, что заставляли скулить. Из-за обеспокоенного запаха матери последняя волна пошла странным образом, и в итоге ему свело мышцы в двух ногах одновременно, заставляя вскрикнуть от неожиданности.       Карга забеспокоилась ещё больше, быстро подходя к кровати.       Кацуки моментально зарычал, клацая отросшими клыками. Клыками, которые даже не должны были выдвигаться во время первого гона, если рядом нет его Омеги.       Мицуки протянула руку. Возможно, чтобы измерить его температуру. Возможно, чтобы погладить по голове ряди утешения.       Но инстинкты вопили на Кацуки: Другая Альфа. На территории его и его пары! Опасность!       Так что Кацуки впился в её руку клыками, прокусывая не только кожу, но и мясо. Рот тут же наполнился кровью, и он потянул, раздирая мышцу под крик матери. Когда он разомкнул пасть, при рыке изо рта вылетели то ли ошмётки кожи, то ли просто мясо.       Кровь на время успокоила его разум, оставляя вдыхать аромат озона и леса, гадая, где Омега, когда он так в ней нуждался. Он отвернулся от плачущей матери, свернувшись калачиком и уткнувшись в холодную стену лбом, желая, чтобы мышцы в ногах не болели так сильно.       Его руки были ещё хуже. Сухожилия стягивало так, будто резало изнутри, выворачивая пальцы под неимоверным углом, и суставы в пальцах трещали каждый раз в новой позе. Возможно, у него были вывихи. Он не знал. Только зажал ладони между коленей, стараясь перекрыть большей болью.       Оставалось надеяться, что он не взорвёт себя случайно из-за всего этого пота.       Дни растворились в памяти. Ночами становилось лучше: лёгкий аромат окутывал его с головы до пят, и Кацуки наконец прекращал дрожать, успокаиваясь и глубоко дыша. Запах всё ещё неполный, слишком быстро растворялся, но всё ещё успокаивал.       Его мозг начал проясняться примерно дней через пять, судя по календарю на телефоне, а в руках он держал какую-то вонючую рубашку, которая даже не была его. Мышцы болели, и вся кровать была мокрая и холодная от его пота.       И член наконец встал.       Бакуго посмотрел вниз, чувствуя, как это всё неуместно, и сжал футболку Деку сильнее в руках, поднося к лицу и глубоко вдыхая. В его комнате есть же камеры, да? Так что он мог просто представить, что это не камеры, а Деку смотрел на него.       Он перевернулся на спину, всё ещё прижимая футболку к носу и запуская руку в штаны. Наверное, в штанах будет не хорошо видно, да? Лучше их стянуть. Он попытался, но его руки слишком дрожали, а спина сильно болела, чтобы сделать хоть какое-то усилие, чтобы наклониться, так что штаны запутались на его лодыжках, и он не смог их снять, даже когда согнул ноги в коленях.       Неуверенно, Кацуки схватил свой член рукой и погладил, почти не прикладывая давления, но всё равно задохнулся от пронизавшего тело удовольствия. Кацуки продолжал поглаживать член, неосознанно толкая его в ладонь.       Теперь волны боли окончательно ушли, заменившись на волны бесконечного тепла и нужды. Другой рукой Кацуки осторожно стянул вниз крайнюю плоть и коснулся розовой головки члена. В комнате раздался стон, и Бакуго тут же прикусил губу, не желая, чтобы кто-то в доме действительно знал, чем он занимался прямо сейчас. Он потёр головку члена двумя пальцами, видя, как ещё больше смазки вытекло.       Его рука быстро смазалась всеми жидкостями (боги, он надеялся, что правда не мог взорвать свой член), и странный звук стал разноситься по комнате. Его бёдра дёргались, и нос уткнулся в футболку с запахом Деку, который посылал дополнительные волны возбуждения в мозг.       Как там говорили? Мастурбация — время исследовать своё тело?       Кацуки провёл рукой по животу, задевая соски под футболкой, провёл пальцами по шее и слегка надавил на запаховую железу.       Темнота.       На секунду он перестал слышать, видеть и чувствовать запахи, только удовольствие, прокатившееся волной от члена до кончиков пальцев, имело значение.       После оргазма его голова прояснилась достаточно, чтобы Бакуго мог соображать, что именно и почему сделал. Он хмыкнул. Что же, если бы весь гон был таким, это было бы не так уж ужасно. Кацуки глубоко дышал, расслабляя мышцы, слишком ленивый, чтобы даже пошевелиться, прежде чем понял, что новая волна жара снова ударила его. Он с неверием посмотрел на собственный член, который уже был полутвёрдым, прикоснулся и тут же отдёрнул руку, шипя.       Чёрт.       Слишком чувствительный.       Как это вообще возможно?       В итоге он кончил ещё три раза, прежде чем почувствовал, что действительно должен спать, даже если его член хотел снова становиться твёрдым и протекать на простынь. Плевать. Это можно пережить. Кацуки просто вытер футболкой Деку всю сперму с живота и бросил на пол с уже закрытыми глазами.       Гон — это отстой. Мастурбация — это отстой.       (гон в одиночестве — это отстой).       Когда он открыл глаза, был уже поздний вечер. В его комнате воняло спермой и одиночеством, его член был полужёстким и слишком чувствительным, чтобы он мог натянуть на себя трусы, и в его желудке была бездонная яма. Бакуго встал с кровати, с презрением рассматривая штаны, и сделал несколько упражнений на растяжку, чтобы прочувствовать каждую мышцу, а затем открыл окно. Свежий воздух принёс облегчение и вынес противный запах из комнаты.       Кацуки с шипением надел штаны и прошёлся до ванны. Отражение в зеркале встретило его фингалами под глазами, сальными волосами, засохшими следами от слёз и засохшей спермой на подбородке и шее. Отколупывать её было не очень приятным занятием.       Он принял душ из холодной воды, и тогда его член наконец решил вернуться к более естественному состоянию. Спасибо, боги. Хотя Бакуго всё ещё очень аккуратно спускался на первый этаж. Маленькими шагами. Медленно.       Внизу его встретила Мицуки с перебинтованной рукой. Кацуки посмотрел на неё пару секунд и просто открыл холодильник, не сказав ни слова. Она протянула к нему руку, и он тут же зарычал, хотя даже не хотел.       (он не знал, что было хуже: старая карга с рваной раной от его зубов или собственное отражение в зеркале).       В ногах была эта противная энергия, намекающая, что он должен сейчас прекратить маяться дурью и гнаться за своей Омегой. Он даже не мог ощутить тяжести собственного веса; казалось, кто-то отключил гравитацию. И в руках хлопали эти противные мелкие искры. Так что Кацуки просто схватил первую попавшуюся еду и убежал к себе.       Затем он снова проигнорировал Мицуки. И снова. А потом, когда ему пришлось вставать в школу, а она глядела на него с этой злостью и разочарованием в глазах, он хлопнул дверью перед её носом.       Это в итоге привело к ссоре. Не конкретный случай — старая карга не настолько тупа, чтобы винить его за что-то, что он выкинул во время своего первого гона, — а просто всё сразу. Кацуки знает, что он «взрыв» — ярко и громко вспыхивает, но быстро потухает, оставляя разрушения. Это то, как он обычно чувствует.       Но иногда бывает, что разные мелочи копятся, копятся, копятся, а затем что-то переполняет его, и он чувствует эту огромную обиду за множество вещей сразу. За подзатыльники и незаслуженные удары по заднице, за слишком частое вмешательство, за грубые взгляды, за сказанные в ссорах слова, за отчаяние в её глазах, когда она слышала, что он опять кого-то ударил (за потерю веры в него).       — Ты уже успел с кем-то связаться, придурок? Как ты мог? Тебе даже шестнадцати нет!       Он не разговаривал с ней месяц, и их дом провонял отчаянием. Таким горьким, кровавым отчаянием, что Бакуго даже не узнавал сначала запах своего дома, когда подходил к нему.       И они оба не совсем понимали, как это решить, потому что по большому счёту никто ни в чём не виноват, и их обиды иррациональны, но они слишком похожи друг на друга, чтобы сделать первый шаг и побороть чувства.       В один из отчаянных дней, когда Мицуки пыталась зайти на его территорию, а ему пришлось буквально клацать клыками перед ней, он заговорил вслух.       — Значит ли это, что я плохой ребёнок? Что я просто никогда не бываю достаточно хорош, чтобы они гордились мной? Я так чертовски стараюсь, но она будто видит исключительно каждый мой промах... — он замолк, потому что, конечно, это неправда. Старая карга одна из немногих видела, как он рвал задницу ради своей мечты. — Или, может, она просто принимает это молча? А каждый промах заслуживает наказания. Тогда в чём вообще будет награда в конце? И где этот конец?       Говорить в комнате казалось... безопасным. Здесь никого не было, чтобы смутить его какими-то жестами или гримасами, но при этом знание, что его слушают и слышат, грело что-то внутри.       На следующий день он говорит:       — Иногда я её боюсь так сильно, что начинаю дрожать.       Через день он добавляет:       — Не её силы. Она сильная, да, но, — он остановился, пытаясь сформировать мысль, — я боюсь разочарования.       Он мог бы учуять запах слёз и горя в коридоре, когда вышел в туалет, но его голова была занята другим, а его нос не работал нормально, так что он не заметил.       На следующий день Мицуки обняла его в полшестого утра и пообещала, что они всё исправят. Кацуки даже не знал, что именно они собирались исправлять, но только кивнул, принимая абстрактные извинения. После школы, когда он вернулся, оказалось, что у старой карги выходной.       — Хочешь сыграть? — она крутила в руке волейбольный мяч, и он только ухмыльнулся.       Она полностью раздавила его. И когда Кацуки упал на колени, тяжело дыша и вытирая пот со лба краем майки, она подошла к нему и сказала:       — Ты хорошо старался. В следующий раз ты будешь ещё лучше.       А потом убежала, чтобы первой занять душ. Он мог только смотреть ей вслед, не совсем понимая, что происходит.       — Старая карга сошла с ума, — он зашёл в комнату и кинул спортивный инвентарь, который успел вытащить на улицу, в угол комнаты. — Я даже не знаю, нравится мне это или нет.       Они оба были Альфами. Они дрались из-за каждой бесячей их мелочи, делили территорию и назло помечали чужие предметы своим запахом, чтобы изводить другого. Но Мицуки стала говорить ему «Молодец» после пробежки, готовить особое острое карри после получения итогов экзаменов и чаще гладить по голове.       — Это странно, — Кацуки на секунду глянул в камеру прямо над столом, не удержавшись. — Я знал, что она меня любит. Просто... теперь я это чувствую.       И это приятно чувствовать. Что тебя любят.       (Невольно он задавался вопросом, когда уже Деку сочтёт его достаточно хорошим, чтобы начать действовать.)       А потом снова была драка в школе. Бакуго считал себя выше того, чтобы использовать на тупых бетах свой Голос, но они явно заслужили несколько взрывов в лицо, когда сказали дерьмо о Деку и его бесполезности, потому что он омега. На самом деле... может, они заслужили сломанные носы. И рёбра. И выбитые коленные чашечки.       Бакуго бы так не злился, если бы Деку наконец начал давать отпор всем ублюдкам.       — Чёрт, придурок, я знаю, что ты лучше этого, — Мицуки посмотрела на него с такой уверенностью, как никогда, и Кацуки не знал, что он должен чувствовать. Он ощущал только пустоту. Она не разочарована в нём, она не злилась, и рука на его плече не ощущалась как камень. Просто такая тёплая. — Почему ты продолжаешь вытворять это?       На секунду он задумался. В его причинах ведь нет ничего плохого. Он не мог разочаровать мать, объяснив ей немного, так? Навряд ли бы она стала злиться.       — Они говорили дерьмо о Деку.       Мицуки посмотрела на него так, будто на глазах её сына подменили инопланетянином.       — Но вы же не дружите.       — Это сейчас, — он скорчил такую рожу, будто ей должно быть всё очевидно и она самая тупая в этой комнате.       — А что будет потом?       — Он будет моим.       Мицуки задохнулась. Взяла его за руки, придвигая к себе ближе и смотря глаза в глаза, будто хотела какой-то особенный контакт.       — Почему ты так решил?       Ответ словно был важным, но Кацуки не совсем понимал, почему она этого не понимала.       — Знал, как впервые почуял его запах после представления.       А затем Мицуки засмеялась так сильно, что её сын подумал, что ей плохо.       — Масару, твой сын идиот! — она крикнула на весь дом, и отец тут же прибежал, ища какой-то имущественный ущерб.       — Почему он мой, только когда идиот?       Это нехарактерно агрессивно для отца, и Кацуки подумал, что сказал что-то действительно странное, но потом посмотрел на отца и нашёл лишь мягкую улыбку.       — Боги, если вы истинные, это не значит, что всё потом само собой срастётся! — Мицуки погладила его по голове, испуская какой-то неописуемый запах гордости по всему дому настолько сильный, что Кацуки заурчал.       Он не делал этого никогда в своём сознательном возрасте.       К щекам тут же прилила кровь, и он отвернулся от матери, скидывая её руку с головы, но она ничего не сказала, только продолжала смотреть на него этим мягким взглядом.       — Это чертовски круто, что вы нашли друг друга так рано, — она улыбнулась ещё мягче, когда Масару подошёл к ней и обнял за талию. Кацуки хотел сморщиться и отвернуться из-за этих тупых нежностей, но что-то заставило его смотреть и слушать.       — Но вам надо начать налаживать отношения сейчас. Потом будет поздно, — Масару тоже погладил его по голове. — Однако нормально двигаться в своём темпе.       Судя по серьёзности тона, это не было большой шуткой над ним. Они говорили серьёзно.       Всё, что знал Кацуки про «истинность» — что это сказка для маленьких щенков, помогающая видеть красочные сны и жить в розовых очках.       Итак, ему пришлось гуглить про истинность. Не то чтобы он вообще ничего не знал про особенности связи, но как только он понял, что у него есть Деку, он особо не интересовался сексом или в принципе просвещением в этом вопросе. Просто... там же был Деку. У него словно был отключен интерес ко всему сексуальному, и сейчас, если задуматься...       За несколько недель Бакуго прочёл всё о физиологии омег, особенностей установленных пар, меток, течек, гона, различий между ними и даже социальные исследования на тему, как вторичный пол влиял на жизнь человека. Он ощущал себя немного перегруженным. Если честно, он до сих пор не мог понять, почему по природе было бы странным, если они с Деку поменялись бы местами, потому что у них обоих есть член и есть простаты, просто задница Деку должна сама собой смазываться, но, наверное, он поймёт это со временем.       (Он не понял даже к двадцати, Изуку тоже.)       Рано ли в тринадцать лет иметь сексуальные фантазии? Или фетиши? Он гуглил это, но так и не нашёл чёткого ответа; в итоге решил, что всё приемлемо, пока они делали это с Деку.       Тогда же ему стало скучно. Его одноклассники стали чаще говорить, что от него воняет, и он отгонял их взрывами, но он не виноват, что был единственным половозрелым человеком в классе. К тому же он действительно хотел, чтобы вещи начали двигаться.       Так что он опять начал метить Мидорию своим запахом. Но в этот раз не получилось всё просто. Тупой ботаник захотел пойти сложным путём.       — Зачем ты делаешь это? — Деку посмотрел на него этим жалким взглядом, как будто под личиком жертвы не скрывался опытный сталкер. Это было даже забавно.       — Ну, — Бакуго хмыкнул, и несколько взрывов лопнули в его руке; статисты сзади загоготали, — я мечу то, что моё. Включи свой мозг, тупой ботаник.       — Но... — Деку покраснел, милостивые боги, действительно покраснел и отвёл взгляд. Бакуго был готов убить всех, кто засмеялся громче.       — Я не могу позволить, чтобы кто-то другой, кроме меня, мог веселиться с тобой, — он попытался мило улыбнуться, но с выступившими клыками вышел только оскал.       Деку мило сжался, прижимая портфель к себе ближе. Бакуго прошёл мимо него, но хлопнул по плечу на прощанье, незаметно пометив шею.       Тем же вечером на бетонных ступеньках возле школы он разбил морды двум уродам, которые смеялись громче всех. Железо в воздухе пахло вкусно, пахло, как приглашение к банкету, которому нельзя отказать. Другие придурки сбежались на запах, и Бакуго отпустил себя.       Костяшки приятно саднило, его губа разбита, но он всё ещё счастлив, когда пришёл домой.       С тех пор у него появилось небольшое увлечение: толкать Изуку. Толкать в стену, проходя мимо, невзначай приобнимать за плечо, подзывать к себе без причины и спрашивать глупые вопросы, ответы на которые вызовут смех у всех людей в классе. Ничего сильного, чтобы повредить, но достаточно надоедливое, чтобы ожидать отпора.       Там нет отпора. Там нет ничего, кроме красных щёк и опущенного в покорности взгляда. Нет ничего настолько, что Бакуго в один момент померещилось, что он всё выдумал себе.       Но потом произошёл его личный маленький праздник.       О том, что у Деку будет первая течка, Бакуго, кажется, узнал раньше самого Деку.       В комнате стали пропадать вещи.       Сначала незначительные: вроде как одно из полотенец, которым он вытирался после тренировки, затем какая-то плюшевая игрушка, лежащая в ящике уже лет... ну, всю его жизнь.       — Эй, придурок! Ты вообще собираешься менять трусы на этой неделе! — Мицуки, распахнув вход в его комнату ногой, злобно на него посмотрела.       — Это в стирке, ты, ведьма! — он заорал на неё в ответ, еле удерживая себя от рыка.       — Нет там ничего!       — Плохо искала!       Итак, если Деку опустился даже до кражи его поношенных трусов, это точно было гнездование. Значит, первая течка.       Значит, Деку нужны вещи с его запахом.       Другой вопрос был в том, как дать их незаметно. Знал ли Деку о своей течке, если до сих пор продолжал появляться в школе? Бакуго не заметил особого изменения аромата, но, возможно, им надо столкнуться лично: всё же его нюх не был особо острым.       На следующий день, придя с тренировки, он бросил потную одежду на подоконник, краем глаза отметив, что окно действительно открыто. Затем, не приняв душ, тут же надел домашнюю одежду, принявшись за домашнее задание. Два комплекта? Этого будет достаточно?       Он усмехнулся, припоминая, где именно спрятаны камеры в его комнате. Чёрт, если этого недостаточно, он мог бы дать ещё одно хорошее шоу в качестве поощрения на память. Бакуго откатился на стуле в центр комнаты, на секунду кинув взгляд прямо в камеру на книжной полке над столом.       Дверь. Надо закрыть.       Когда щелчок прозвучал, Бакуго ощутил давление запертого пространства. Дерьмо, нет. Ему не нужен одурманенный разум, чтобы подрочить на камеру.       Он стянул штаны до колен вместе с трусами, уставившись на вялый член. Интересно, Деку удовлетворит такой размер? Подходит ли он его стандартам? Нет, стоп. Он уставился в стенку перед собой.       Возможно, без жара гона сделать это немного сложно. Бакуго тяжело вздохнул, прикрыв глаза и думая о чём-то приятном. Вспомнил порно, которое несколько раз смотрел без интереса, вспомнил одноклассниц во время игры в волейбол... а потом вспомнил волосы Изуку. Мягкие и шелковистые под ладонью, упругие у кожи головы и пахнущие хвойным лесом и мятой. Кожа такая упругая, и веснушки, похожие на поцелуи солнца. Представил, как целует абсолютно каждую веснушку, дрожащие веки. Представил, как Изуку открывает глаза и говорит: «Люблю тебя, Каччан. Ты такой хороший».       И, о. Это сработало.       Кацуки резко провёл рукой по твёрдому члену, задыхаясь и сползая задницей на край стула.       Представил, как Изуку смотрит на него и улыбается. Представил, как он выдыхал на ухо (он мог чувствовать тёплое дыхание): «Такой хороший мальчик».       Он кончил прямо на футболку.       Вероятно, ему стоило обдумать свои некоторые фетиши. Или психологические травмы. Вытекало ли одно из другого?       С утра вся одежда, которую он оставил на подоконнике, пропала, а его кровать и изголовье воняло лесом и какими-то цветами, но не сладкими, что-то вроде лилий. Это было хорошо. Значит, подарок пришёлся кстати. Наконец-то он смог дать что-то.       О том, что многие лилии ядовиты, Бакуго вспомнил, когда Мидория вновь вышел в школу. Там было что-то, что Кацуки не до конца понимал, но определённо изменилось. Надломленное, но словно укреплённое с другой стороны. Чаще поднимал руку в классе, но пропадал на переменах; попытался проявить себя на физкультуре, но всё ещё с несчастным забитым взглядом.       — Ой, Деку, — Бакуго, улыбаясь, помахал ему рукой на выходе из школы. Тот сразу же опустил глаза в пол и сжался в плечах. Боги, можно подумать, что его кто-то бил здесь.       — Каччан, — пробормотал Мидория в ответ.       — Что это сегодня было?       Это вопрос, который действительно его волновал. Деку выбесил его, даже не попадаясь на глаза, и это действительно талант. Запах стал гораздо сильнее, поэтому Кацуки поворачивал голову в сторону при каждом всплеске беспокойства или странной горечи, которую он не мог определить. Это просто выбешивало. Будто Изуку хотел что-то доказать.       — Я не понимаю, про что ты.       Бакуго хмыкнул.       — Думаешь, стал взрослым и всё внезапно изменилось? — он хмыкнул, прижав податливое тело к себе сильнее, чтобы почувствовать тот самый любимый запах. — Ничерта не изменилось, — Бакуго прорычал почти на ухо. — Всем на это плевать.       На пару секунд у Деку промелькнул этот странный блестящий взгляд, будто Кацуки вешал луну и звёзды на ночном небе только для него. Но потом румянец затопил пухлые щёки, и Мидория тут же уставился в пол. Бакуго отпустил его, на прощанье пометив запястьем щёку, оставив даже слишком много запаха — так, что масло блестело, — и потрепав по голове.       Волосы действительно очень мягкие.       Год закончился в тренировках, вечных ухмылках и мыслях о будущем.       На третьем году средней школы Бакуго пришлось смириться с тем, что Деку беспричудный. Он уже однажды смирялся с этим, и в этот раз не так сложно, пусть и более лично. Возможно, это даже хорошо. Возможно, Деку выберет какую-то относительно безопасную профессию, вроде репортёра или консультанта для детей, раз он так помешан на причудах. Может, он будет изучать все эти теории о том, что через несколько поколений люди не смогут вынести причуды, настолько быстро те прогрессируют, и уничтожат Землю.       Это было хорошо.       Хотя это всё ещё было больно за Деку. Особенно из-за того, что дерьмовый ботаник не смирился с этой жизнью. Он сильный, гораздо сильнее других статистов, и, возможно, поднатаскавшись за год в физической форме, сдал бы экзамен и даже бы проучился какое-то время. Но надо было начинать раньше. И выжить рядом со злодеями... Полиция была бы хорошим вариантом. Бакуго действительно бы поддержал этот вариант.       Но нет.       Деку всё ещё не смирился.       Он видел, как Бакуго рвал свой зад, занимался каждый день, следил за питанием, тренировал причуду отдельно от специальных классов, нарушая закон, чтобы быть лучшим, и всё ещё надеялся пройти в UA, ничего не делая.       Смех его одноклассников вонял невежеством и кровью. Кровью, которую прольёт Мидория, если попытается.       — Просто попробовать? — орал Бакуго.       — На что ты способен? — рычал он.       И до него не доходило. Никак не доходило, поэтому Бакуго сменил тон и спалил очередную тетрадь с бесполезной информацией. Как будто есть смысл писать это от руки. Он что, родился в начале двадцать первого века? Тупо.       — Выкинь мысль о прохождении вступительных, — говорил он, и Деку трясся так, будто у него вся жизнь на глазах рушилась, хотя он должен был понять раньше. Гораздо раньше. Или делать хоть что-то.       Даже учась в третьем классе, он не мог посмотреть ему в глаза. Какая... жалость.       — Сделай прыжок веры с крыши, — посоветовал Бакуго, потому что даже в этом больше чести, чем убить себя на вступительных в геройский факультет ради «просто попробовать».       А потом случился грязевой злодей, и Бакуго предпочитал не говорить об этом. Не вспоминать. Это достаточно вспоминалось в ночных кошмарах. Но позже, вечером, когда он всё вспомнил, как кричал «Не надо!» Изуку прямо в лицо, у него впервые промелькнула мысль, сколько веса имеют его слова для Деку.       На следующий день, когда он попытался застегнуть верхнюю пуговицу на воротнике рубашки, его ладони слишком дрожали, чтобы сделать это. На его кровати были ожоги, комната воняла гарью, а старая карга затянула в слишком крепкие объятья.       В конце концов, его собранная в детстве импровизированная стая распадается. Кацуки не хотел собирать свою стаю без своей Омеги, потому что это чертовски тупо, когда им придётся совмещать свои собственные круги, так что в будущем Бакуго позаботится, когда Деку наконец начнёт отбирать тех, кого хочет видеть рядом. Но после месяца отсутствия упоминания каких-либо статистов, когда старая карга глядела на него с настоящим беспокойством, Бакуго, чтобы не разговаривать с воздухом или случайно не заговорить с Деку в микрофон (соблазн очень велик), подобрал пару бет в классе. Они следовали за ним как за естественным лидером, и Кацуки мог притвориться, что они отвечали хоть каким-то стандартам (нет).       Так прошло три месяца, и Деку явно был недоволен его выбором: чаще хмурился, глядел неодобрительно в спину и пах озоном больше, чем травой.       Но Бакуго тоже был недоволен. На Деку появился этот постоянный флёр мокрой земли и смерти, запах другой альфы, гораздо старше. Единственное, что оставляло ревность Бакуго в узде, — тот факт, что альфа явно умирала. Медленно, мучительно, но этот запах разложения впитался в одежду и волосы Изуку.       Иногда он всё ещё хватал его за плечо, со временем замечая, как кость обрастала мясом. Иногда он всё ещё прижимал его к себе и чувствовал, что под школьной формой вырисовывалась далеко не типичная стройная фигура для омег. Он соврал бы, если сказал, что ему это не нравилось. Но это так же значило одно: Изуку пытался поступить в UA.       Может, Бакуго просто не знал всего. Может, это просто тонкая причуда, вроде предвидения будущего или анализа. Может...       Бакуго запутался. В кошмарах, предположениях и неопределённости.       — Я не понимаю, — говорил он, делая шаг в свою комнату.       — Кошмары прошли, но я ненавижу прикосновения к своей шее, это пугает до грёбанной дрожи, а я не могу позволить себе дрожать, — делился он, закрывая дверь на замок.       — Я боюсь, что того, что я делал, недостаточно, — шептал он себе под нос ночью, уставившись в потолок.       В один из дней ему пришло письмо. Рукописное, с попыткой изменить почерк, но Бакуго где угодно узнал бы почерк Деку.       «Ты очень хороший мальчик и преодолеешь всё».       Ни строчкой больше, ни запаха, ни рисунков.       Бакуго свернул его и вложил в нагрудный карман как талисман на удачу.       Письменный экзамен был хернёй — они явно дали им недостаточно времени, чтобы закончить, заставив их нервничать перед физическим испытанием, — но на всё, что он успел написать ответы, он ответил правильно. Ботаник наверняка тоже. Затем была консультация, и какой-то тупой элитарный пацан сразу взбесил его, придравшись к Деку и не сумев нормально прочитать брошюру перед носом.       Их разделили, и Бакуго просто шёл сквозь этих роботов, будто это было ничто. Возможно, было хорошо, что их разделили. Но потом в один момент случилось странное.       Он увидел. Повернул голову и увидел всё с точностью до песчинки.       Конечно, у его Омеги должна быть чертовски сильная причуда. Он же его Омега. И когда Бакуго увидел, как Деку победил этого огромного робота ради спасения незнакомой девчонки, он мог только тихо урчать на пару мгновений. Если Омега так заботится о незнакомых, как будет защищать их щенков?       Разорвёт ли Деку их глотки зубами, если к их щенкам кто-то притронется? Изобьёт ли до полусмерти? Вобьёт ли головы в асфальт?       Бакуго так не терпелось узнать, на что на самом деле способен Деку.       Потом он почувствовал запах боли, увидел фиолетовые руки, ощутив, что кости внутри раздроблены, и еле заметное мурчание сменилось злым рыком. Деку не должно быть больно.       Возможно, Бакуго не должен был увидеть это физически. Но в один момент в воздухе посреди боя его зрение стало слишком странным, далёким, и он мог смотреть только на то, как Деку ломал собственные кости. Не самое лучшее шоу.       Но, чёрт, это Деку. Он разберётся, как использовать собственную причуду.       Ради интереса, когда их обоих позвали через несколько дней в учительскую, Бакуго подтолкнул Мидорию. Надавил сильнее морально, поднимая за грудки одной рукой. Под пальцами ощущались новые мышцы, и теперь, когда они так близко, Бакуго наконец мог ощутить глубокий запах озона, травы и мяты. Далеко не типичный запах для омег.       Но разве их когда-нибудь волновала типичность?       — Я же сказал идти тебе в другое место! — прорычал он в лицо Изуку, когда тот сжал его руку своими пальцами и посмотрел прямо в глаза.       — Каччан, я заслужил это право! Ты меня не остановишь! — его Омега огрызнулась на него. Наконец дала отпор. Настоящий отпор. — Я иду в UA. А теперь отпусти меня.       Деку использовал на нём Голос. Его Омега использовала на нём Голос. В груди тут же поселилось всеобъемлющее чувство, твердящее, что он хочет угодить Деку. Его Омега хочет, чтобы его Альфа отпустила его.       Кто такой Кацуки, чтобы противиться собственным желаниям, когда они совпадают с желаниями Изуку?       Он мог бы, действительно мог, но зачем, если абсолютно не хотелось? Бакуго смотрел вслед уходящего Мидории, прикрывая широкую улыбку рукой. Наконец. Наконец-то какой-то сдвиг. Он устал уже ждать.       Кацуки пришёл домой вприпрыжку, тут же завалившись в свою комнату и проигнорировав родителей до завтрашнего дня. У него могло быть хорошее настроение и просто так, спасибо.       А на следующий день они начали ритуал. Он знал это, знал, когда зашёл в комнату и ощутил отчётливый запах свежести, особенно сильный возле своего стола. Зарычал для проформы на камеру, но окно не открыл, стараясь сохранить запах как можно гуще.       В ящике стола лежал шоколад с перцем.       Боги, Бакуго было стыдно, что он подумал о чём-то банальном, вроде любовного письма.       Он задумчиво жевал сладость, уставившись в стену. Нельзя было дать ничего в ответ, потому что официально личность омеги неизвестна. Он также не мог с правильным посылом пометить Деку или даже обезопасить его квартиру. Тем не менее, это не значило, что он не мог ничего купить.       Поэтому через час он ожесточённо торговался за коллекционные карточки с героями двадцатилетней давности на e-bay. В каникулы, прогуливаясь по улице, он уставился на новую фигурку Всемогущего на витрине, и через пять минут она была в его руке, а его банковский счёт был почти пустым.       Когда Бакуго вернулся домой, то обнаружил на своей кровати специальный рюкзак, а в нём телескопические палки, альпинистскую верёвку, несколько карабинов и оттяжки. Чёрт возьми. Это очень дорого. Деку ограбил банкомат? Это всё ещё пахло магазином; дорогое снаряжение, действительно хорошее.       Бакуго улыбался, когда засыпал, готовый встретить старшую школу.       Первый день в UA был странным. Он не был первым в списке, и грёбанные статисты пытались завести настоящую дружбу с ним, будто не видя, что ему не до этой херни.       Второй же день стал откровением.       Бакуго уже подбирал детали: неумение пользоваться причудой, внезапное её появление, наглая ложь Деку ему в лицо. Но запах Всемогущего — эта гниль, замаскированная, но просачивающаяся, когда он прикасался к тебе, — это то, что было на Деку в течение года. Возможно, кто-то счёл это просто неприятными нотами. Возможно, остатками запахов злодеев. Но Бакуго знал лучше.       Всемогущий умирал.       Он почуял это, когда собственное поражение затопило его мозг безумием, а рука героя оказалась на его плече, слишком близко, без других людей вокруг.       Это понимание пролетело в его голове быстро и угасло так же моментально. Может, у него есть года. Может, это очень медленная болезнь. Может, это рак. Может, это яд.       Но он выбрал Деку из всех.       И Бакуго проиграл Деку. Проиграл человеку, который не умел пользоваться своей причудой даже на половину так же хорошо, как сам Кацуки, выставляя его каким-то идиотом перед всеми. Перед Всемогущим.       Будто пытался быть героем даже лучше, чем сам Бакуго.       — Это не моя причуда, но она станет моей! — крикнул Деку ему в лицо.       Это не имело смысла. Ни за что. Нет такой причуды, которую действительно можно передать другому человеку. За исключением того, что Всемогущий умирает, но он встретил Изуку, и тогда же у Деку появилась причуда, которая чертовски похожа на причуду Всемогущего...       Бакуго перестал об этом думать. Всё равно это не имело никакого смысла без прямого подтверждения, а строить теории — не его конёк. К тому же есть вещи важнее.       Он осознал, что у слежки Деку за ним были определённые последствия. Его ходы были предсказаны. Его образ мышления переигран, на его эмоциях сплясали танго, наслаждаясь унижением. Бакуго мог только высморкать сраные фильтры из носа и вытереть глаза.       Он больше не брал с собой на тренировки телефон или сумку. Оставлял очень далеко от себя. А если брал, накидывал повседневную одежду сверху, чтобы всё перекрыть. Ему нужны были новые приёмы. И не только: ему нужно разнообразить свои боевые техники, не ограничиваясь ударами в воздухе и не полагаясь на отдачу от взрывов. Непрямые удары тоже хороши. Слабые точки в теле. Всё, что можно использовать для победы.       В один из дней он нашёл у себя под кроватью учебник по иглоукалыванию. Что, наверное, в теории можно было применить во время боя, но всё ещё сложно осуществимо. Но Бакуго его прочитал ради уважения.       USJ было странным происшествием. Его вместе с Дерьмовыми волосами закинуло в зону руин, но сражение со всеми злодеями ощущалась как пустая трата времени.       — Я к тому, — он послал не глядя взрыв в лицо какого-то урода с ножом, — что, если они выслали на нас таких слабаков, то наша помощь остальным не нужна.       Когда Киришима внезапно посмотрел на него по-другому и понял именно то, что говорил Бакуго, а не только поверхность, пришло знание. Киришима будет его стаей.       Это было так неожиданно, что Бакуго тут же послал Дерьмовые волосы куда подальше. Что, видимо, не сработало. И больше никогда не сработает. Это знание сидело не в мозге, а в том же месте, откуда Бакуго каждый раз доставал силу, чтобы командовать Голосом. Это выше уровня инстинктов. Никогда ещё понимание о возможности создать связь не сбивало его с толку.       У него на ладонях появился этот странный зуд. Желание, чтобы связь была. Желание иметь бету в своей стае.       Так странно.       А затем Бакуго подобрал ещё одну подсказку о Всемогущем: лимит времени, о котором Деку прокричал прямо перед злодеями. Ещё бы им эмайл отправил, известив заранее, Боги.       Когда всё закончилось, вечером дома Бакуго нашёл у себя на столе книгу «Всё о создании стаи: руководство для начинающих Альф». Он швырнул его в стену.       — Дерьмо! — Бакуго прорычал, пиная учебник для грёбанных детей. Детей. Кем считал его Деку? — Я умею гуглить, чёрт возьми!       И да, он принципиально загуглил. По большому счёту ему не надо ничего делать, связь сама образуется. Но иногда надо было помечать всех членов стаи запахом, чтобы объединить их и дать чувство защищённости.       Спортивный фестиваль только подтвердил чувство внутри Бакуго: Киришима сам лез к нему и светился от любого знака внимания, будто новорождённый щенок, которого решили погладить. Но он не был глупым последователем: он высказывал своё мнение прямо, если ему что-то не нравилось, и понимал всё, что хотел сказать Бакуго.       Вместе с Дерьмовыми волосами пришла Мина, то ли заразившись от Киришимы желанием быть в стае, то ли считая его достаточно крутым. Омега с чертовски сильной причудой, вечно не унывающая и готовая обжечь тебя, если ты скажешь какое-то глупое дерьмо. В воздухе можно было почувствовать историю между двумя, но Бакуго это не трогал.       В то же время его загоняло в угол, и он загонял всех в безвыходную ситуацию. Ему надо было проверить, был ли он на вершине. Был ли он лучшим, достаточно хорош, чтобы вести за собой сильных людей, или он просто обманывал себя. Обострить людей — какой способ может быть лучше, чтобы проверить свои способности?       Деку выиграл первый раунд, не используя причуду, только на чистой удаче и немного расчётах. Одну четвёртую эмоций Бакуго занимала гордость, три четвёртых — ярость, смешанная с разочарованием в себе.       Во время конницы Серо вызвал такое же чувство, что и Киришима. Не так сильно, только лёгкий толчок. Они отлично сработались, и их причуды были полезны, так что Бакуго быстро применил их на практике, будто они были их собственными.       Правда, они всё равно не выиграли.       Половинчатый, предположивший, что Деку — бастард Всемогущего, было лучшим, что случилось за этот фестиваль. Справедливости ради, подобное дерьмо лезло и в голову Бакуго, но он видел старые фотографии отца ботаника. К тому же навряд ли человек с таким сильным моральным компасом, как герой номер один, бросил бы сына и ни разу не навещал.       Бакуго не совсем понимал, почему Деку удивился хреновому прошлому Тодороки — он же выглядел как принц Зуко в худшие дни, — но слышать подтверждение своим выводам не хотелось.       Деку проиграл Тодороки, который использовал огонь.       Бакуго проиграл Тодороки, потому что тот не использовал свой огонь.       И неважно, у кого была медаль в зубах. Такого сильного унижения, будто он, Бакуго Кацуки, недостоин, чтобы против него боролись изо всех сил... это больно.       Он знал, что он не лучший. Знал, что ему нужно вырывать своё место зубами. И он делал это. Боролся изо всех сил, чтобы быть лучшим. Когда другие даже не подняли руки, чтобы сделать хоть что-то. Так что как Бакуго мог утверждать, что он один из лучших, если эти лучшие просто не считали его достойным, чтобы проявить силу?       Он вернулся домой раздавленным, отмахиваясь от утешений матери и объятий отца. Просто пошёл в комнату, уже открывая рот, чтобы рассказать Деку, какой придурок Тодороки, но закрыл, так и не найдя слов.       Молчание в собственной комнате казалось странным. Неестественным. Будто он что-то... утаивал.       Раздался стук.       — Эй, придурок, от тебя несёт разочарованием, — судя по звуку, старая карга села прямо на пол, прислонившись спиной к двери. — Всё так плохо?       Он не открыл дверь, чувствуя себя чересчур расстроенным, чтобы впустить кого-то на свою территорию, но прислонился к двери с другой стороны.       — Почему?       — Ты молчишь.       Хах. Отлично, даже родная мать считает его сумасшедшим.       Стажировка только ещё больше расшатала его. Он многое узнал про важность образа, публичность и даже медиа, но его способности остались почти такими же, как прежде. Кроме того, ботаник буквально украл у него движения. Его движения, его стиль боя, применяя так открыто, будто в этом нет ничего сверхъестественного...       Он чувствовал себя зверем в клетке. Сильным, но не способным сделать хоть что-то, чтобы выбраться, служащей потехой для тех, кто снаружи.       Экзамен стал полным провалом. Они хорошо сработались с Деку — они не могли не сработаться, — но это был полный провал. Каким-то образом вся его начавшая формирование стая провалила тест, и Бакуго ещё раз задумался, нужны ли они ему, но при одной только мысли ему стало больно и плохо, так что он сдался.       Лагерь только подтвердил, что его силы не росли. Как бы ни болели его суставы, как бы он ни пытался разработать потовые железы, он почти не изменился.       Позже он будет долго думать над этим. Повлияло ли на его похищение, что стаи не было рядом? Что это всего лишь неудачное стечение обстоятельств? Или его вина в его поведении, что он не должен проявлять так сильно свои эмоции? Должен ли он сдерживать свои эмоции? Но ярость — это то, что подпитывает его причуду, и её и желания победить не было достаточно. Ничего не было достаточно.       Он был слишком слаб.       Камино стало его маленьким адом. Даже не личным — это было место захоронения Символа мира. И Всемогущего там бы не было, если бы Бакуго не похитили.       Там до него доходит окончательно, когда от Деку несёт горем за милю, а слёзы слишком солёны, чтобы быть от простых эмоций: Изуку был преемником Всемогущего. Ему передали причуду.       Это так странно. Мысль давно была в его голове, но он не хотел осознавать её, как и множество, множество других мыслей, которые раскалывали его черепную коробку, будто разряды тока изнутри.       Родители обняли его, когда он вернулся домой.       — Если бы ты был сильнее, тебя бы не похитили, — Мицуки смотрела на него с серьёзным выражением лица и говорила вслух то, что он и так знал, втирая гранулы соли в открытую рану, расцарапывая края в кровавые лохмотья. — Но ты учишься, чтобы быть сильнее. Ты будешь. Пожалуйста, не дай этому повториться.       Он не слышит ничего после «похитили».       В комнате Бакуго сказал ровным счётом ничего. Эмоции слишком горькие, злые, заставляющие дышать через раз еле-еле, потому что даже дышать больно. Он не заслуживал дышать. Чем была его жизнь лучше жизни Символа мира? Ничем.       Лучше бы его оставили там, чем Всемогущий бы исчез.       Кровь на его подушке и красные следы в светлых волосах исчезают с утра. Ему пришлось стащить соль с кухни, и его мать начала готовить до того, как он вернул её на место. Старая карга ничего не сказала.       За ночь в его столе появился мячик-антистресс. Бакуго запустил его в окно.       Стресс никуда не ушёл, но на пару часов стало легче.       Раны на коже головы зудели, и ему также пришлось вычищать собственную запёкшуюся кровь из-под ногтей маминой пилочкой. Она опять ничего не сказала.       Общежитие было хорошей сменой тона.       Он бы предпочёл не знать реакций родителей на свои защитные механизмы, чем по-настоящему видеть их смирение и незнание, что делать.       Первый раз он пометил Киришиму своим запахом, когда они заселялись. Это было еле заметное прикосновение, успокаивающий запах на самом минимуме после выволочки Айзавы и физической нагрузки. Но бросьте в Бакуго камень, если он делал что-то просто так.       Киришима взорвался счастьем так сильно, что Кацуки на пару секунд опешил — он мог чувствовать запах так сильно.       — Я не дарил тебе щенка на день рождения или какое-то другое дерьмо. Хватит выглядеть так, будто сегодня Рождество! — крикнул он, отворачиваясь и уходя в свою комнату. Боги, он надеялся, что Дерьмовые волосы не рыдал прямо сейчас.       Буквально через несколько минут в его комнату ввалилась остальная часть стаи, и Бакуго смутно улавливал свой аромат на всех них. Видимо, Киришима без спроса поделился и так слабой меткой со всеми.       — Так, — Каминари посмотрел на него своим щенячьим тупым взглядом, совершенно игнорируя личное пространство, — мы теперь стая Каччана, да?       Бакуго не совсем уловил, когда здесь появился Каминари, но он был рядом так долго, что уже притёрся достаточно, чтобы его одежда пахла общим запахом. Кацуки только надеялся, что стая не будет расти так же незаметно, как она расширилась до нынешнего состава. Он навряд ли бы справился один с больше, чем с пятью людьми.       Он хмыкнул, но этого им хватило, чтобы заулыбаться и обнять его, выжимая весь воздух из лёгких. Его комната воняла общим запахом, и... это было хорошо.       Они посидели вместе несколько часов, обсуждая переезд и комнаты каждого. Бакуго в основном молчал, вдыхая запах полной грудью и впадая в лёгкий транс. Шум не был приемлем в это время, но они вместе создавали хороший тип, в который хотелось погрузиться. Мина пахла яблоками и весной, Каминари озоном, стеклом и металлом, смешиваясь с Киришимой, а Серо был деревом. Это не совсем острые, но далеко не нейтральные запахи, и они все так подходили друг другу, что голова туманилась. Обычно запахи не имели важность.       Но не сейчас.       Они все покинули комнату, когда посчитали, что он засыпал, и только Киришима задержался на несколько секунд, нервно оглядываясь, но затем тоже ушёл.       Бакуго думал, что укрепление стаи освободит его мысли, хотя бы немного. Он теперь Альфа стаи, у него официально есть беты, о которых он должен заботиться, есть товарищи, поддержка, люди, которые слушают и слышат его. Поэтому этого должно быть достаточно. Новая ответственность, что-то хорошее, чтобы не думать.       (нет)       Киришима постучал в его дверь слишком поздно, но Бакуго всё равно открыл. Парень выглядел стеснённым и слишком похожим на Деку в худшие дни, что только взбесило.       — Вываливай, — прорычал он. Эйджиро зашёл внутрь и, набравшись смелости, уставился прямо на Бакуго.       — Мидория сказал, что ты не принял бы руку от кого-то ещё, — Киришима посмотрел ему в глаза, словно искал там ответы на глубокие философские вопросы. Но первые несколько секунд Бакуго ничего не чувствовал. А затем... недоумение, смешанное с сильным раздражением.       — Какого чёрта. Почему меня должно волновать, чья это рука, если вы спасаете мою жизнь?       Киришима расслабился и почти счастливо вздохнул.       Но время. Если бы они прибыли раньше, он бы меньше мешал Всемогущему, тогда, возможно... Однако они вообще не должны быть там. Они рисковали своей жизнью ради него.       И Бакуго там тоже не должно было быть. Если бы он был сильнее, никого бы там не было. Если бы он был сильнее, Всемогущий бы не исчез.       — Я хотел быть уверенным, что понимаю, — Киришима вытащил его из котла мыслей, и Кацуки вновь смог увидеть. — Я не думал, что ты настолько горд, что убьёшь себя и других, но Мидория твой...       — Тебе не надо пояснять дерьмо, — Бакуго фыркнул, слишком уставший, чтобы дать какую-то злую реакцию. — Забудь про это.       Стая — это механизм. Механизм эмоционального и физического выживания. Стая стабилизирует всех участников: кому-то даёт утешение, кому-то сил, кому-то стабильность. Альфа давал территорию, чувство физической безопасности, а все остальные члены — поддержку, эмоциональную безопасность.       Когда стая на самом деле собиралась вместе, существовали традиции. На первую метку запаха от Альфы остальные дарили какие-то физические вещи в знак того, что признали его запах. Они будто обустраивали территорию.       Киришима подарил ему электрический массажер для рук, и Бакуго был бы дураком, если бы сказал, что это просто нормальный подарок. Это было вдумчиво, заранее заготовлено, очень ему нужно, слишком дорого и слишком хорошо для него.       Бакуго не заслуживал такого подарка.       Но его запястьям было так хорошо, особенно после продолжительных тренировок, что Кацуки не посмел вернуть его.       Потом Бакуго чуть не убил по-настоящему Всемогущего на тренировке обычным валуном, и это словно втёрло ему в лицо тот факт, что именно из-за него героя не стало. И Деку посмел украсть у него ещё больше. Он спас Всемогущего его приёмом.       Будто Деку действительно лучший герой, чем Бакуго. Будто он пытался добежать до Бакуго, а потом внезапно перебежал.       Так Деку лучше, чем он?       Лучший герой? Он правильный? Тот, кто может использовать стиль Бакуго правильно. Тот, кто может быть героем, когда ублюдки видят в Бакуго злодея?       Экзамен на получение лицензии просто подтвердил этот факт. Деку лучше. Бакуго просто неправильный. Не мог развиваться. Его инстинкты помогали ему сражаться, но не спасать незнакомых людей, которые выглядели, как мудаки, готовые отобрать у него балл за одно только бранное слово.       Он знал, что ему надо учиться не только быстрой оценке местности, но и здоровья людей: и ментального, и физического. Он знал, что его отличало от других героев: Бакуго был готов убивать.       Он не интересовался идеологией Стейна, но он согласился с ней ровно в тот момент, когда ни один герой не попытался его спасти, когда Бакуго был в ловушке. Так как же он оказался не только по ту сторону, кто притворялся героем, но и ещё дальше? Виновным в смерти других?       Если он сильнее всех, он побеждает. Если он всегда побеждает, он лучший герой. Где здесь ошибка? Где что-то неправильно? Почему то, что делал Деку — правильно, а что делал Бакуго — нет? Он хотел понять.       — Что в тебе такого, что Всемогущий впрягается за тебя?       Деку смотрел на него этими паникующими глазами, будто неспособный серьёзно ударить. Плевать. Бакуго ударил первый.       И когда он свалился на задницу, Деку прекратил просчитывать удары, пытаться атаковать или планировать бой. Он тут же подошёл со своим обеспокоенным выражением лица и протянул руку. Это не его инстинкты диктовали ему, не их зарождающаяся связь; это то, каким Деку был сам по себе.       И это то, как нельзя поступать с Кацуки сейчас. Инстинкты шептали ему: Омега не понимала. Не принимала. Надо исправить. Хватит игр.       — Почему из-за меня Всемогущего больше нет? — этот сип отчаяния, вырвавшийся из него с рыком, что-то сломал в его голове. Слёзы начали скапливаться в глазах, и все вопросы на кончике языка, постоянно дарующие ему ночные кошмары, оказались озвучены.       Деку не понял всё это. Не понял, откуда идут слова, из-за чего. Может, поэтому Бакуго победил. С горечью на языке и ощущением провала.       Но это давало надежду. Ему просто нужно устранить свои недостатки, и тогда всё будет нормально. У него ещё есть время, и они с Изуку наконец начали разговаривать по-человечески. Хотя какие-то вещи всё равно сложно сказать в лицо.       — Спасибо, — прошептал Бакуго в пустоту комнаты общежития, сваливаясь в кровать.       Бой на бета-арене наконец дал ему повод приблизиться к Деку так, как надо было сделать давно. Чтобы без всех игрушек и игр в гляделки. Бакуго всё ещё сильнее. Всё ещё достаточно хорош. Правильный. Просто правильный по-своему.       Он пялился на стол Мидории и тихо рычал, не представляя, откуда нужно начать.       — Йоу, Бакуго! — Киришима закинул ему руку на плечи, и рычание тут же стихло. Хорошо иногда иметь бету в стае. — Ты уже кого-то убил или только собираешься?       Бакуго оторвал взгляд от стола, за которым Тодороки улыбался Деку и делился едой. Едой. Кормил Омегу Кацуки едой.       — Не смешно, Дерьмовые волосы, — он проворчал, глубоко дыша грудью и находя небольшой островок спокойствия в запахе скал посреди моря.       — Кто шутит? У тебя буквально нейтральный запах - запах места убийства. Мы волнуемся! Вдруг наша Альфа уже кого-то убила, а мы это даже понять не сможем, чтобы помочь скрыть улики.       Бакуго сбросил руку со своего плеча, а затем дал Киришиме подзатыльник, не обращая внимание на боль в ладони.       Возможно, он немного обиделся.       Вечером, когда Кацуки прошёл через третий круг ада, объясняя задание по алгебре десятый раз своим самым тупым бетам, он отошёл поговорить с Миной. Она хотя бы поняла, как использовать все эти формулы, и точно не станет смеяться за его спиной.       — Бласти, что-то случилось? — она с тревогой посмотрела на закрытую в комнату дверь.       — Мой запах правда ужасен?       Он не был огорчён или разозлён. Он спрашивал факты, готовый услышать абсолютно любой ответ. Хотя, конечно, он правда не хотел пахнуть свежим трупом. С другой стороны, не то чтобы он чуял это дерьмо или ему не было плевать на мнение людей, но, может быть, поэтому Деку и не начинает что-то...       — Ну, сначала это правда смущает, — она похлопала его по голове, будто он какой-то щенок, — но потом это как-то переворачивается в голове. Даже твой нейтральный запах даёт чувство абсолютной безопасности, — Мина улыбнулась. — Знаешь, ты будто даёшь обещание, что твой запах - то, что случится с теми козлами, которые попытаются нас обидеть.       «Будто ты готов убить за нас» читается даже не между строк, а подразумевается за всеми словами.       Бакуго пометил щёку Мины своим запахом, и та моментально взорвалась счастьем, влетая в комнату и хвастаясь отметкой. Киришима посмотрел на Бакуго, будто тот пнул его щенка.       — Ну я же воняю убийством, — Кацуки развёл руками и загоготал, наблюдая, как Киришима начинал страдать ещё больше.       Мина подарила ему подозрительно зелёный плед. Но это была осень, и общежитие отапливалось не так хорошо, как хотелось, к тому же скоро была зима, так что он принял его с благодарностью и укрывал ноги, когда они мёрзли.       Итак, Деку явно формировал вокруг себя стаю. Конечно же, Деку выделится. Возможно, изначально он не должен быть омегой: его лидерские черты могли соперничать с чертами Кацуки. Он помотал головой; нет, просто его Деку особенный. Они разные типы лидеров, так что они прекрасно дополнят друг друга, когда соберётся общая стая, но сейчас Бакуго должен начать лёгкую интеграцию.       Стаи, сформированные в их возрасте, уже могли остаться на всю оставшуюся жизнь.       Первым его выбором стала Круглолицая. Она была омегой, близкой подругой Деку, к тому же он давно хотел вновь попробовать посоревноваться с ней. Так что он просто пригласил её на спарринг посреди столовой. Когда она кивнула, он опустил свой поднос рядом и даже поел с ней.       Спарринг был хорош. При правильном использовании причуды Круглолицая могла сделать действительно многое, хотя она явно опиралась на окружающую обстановку больше, чем могла себе позволить в реальном бою.       Вечером его комната провоняла ревностью. Едкой, мелисса в запахе стала похожей на перегнившую траву. Так что, ладно. Очако не была правильным вариантом.       Но Омега ревновала Альфу. Какое собственничество.       Чертовски возбуждало.       Во время вечернего сеанса дрочки Бакуго с закрытыми глазами простонал имя Деку, сжимая узел и кончая себе на живот.       На следующий день Изуку вонял счастьем. Мол, буквально. К чему бы он ни прикасался, на предметах оставался этот запах сахара и бурлящих феромонов. Возможно, Бакуго полдня посреди уроков вдыхал запах со своего рукава, которым дотронулся до шеи Деку, но кто его обвинит, если никто не заметил? Никто.       Так что Бакуго пошёл дальше и переключился на Половинчатого. Альфа, к которой Деку точно не должен ревновать, достаточно холодная, проницательная, но при этом абсолютный придурок.       — Зачем тебе тренироваться со мной? — он задал вопрос прямо в лоб, и Бакуго поморщился. Разве ублюдок не должен радоваться любому социальному взаимодействию вне своей маленькой стайки? — Мы явно не так близки.       — Я забочусь о вещах заранее, — просто сказал Бакуго, ставя с грохотом поднос на стол. — И мы должны пройти экзамен на получение лицензии.       План простой: пригласить на одну тренировку, затем следующую, сделать свой запах поприятнее (чем место убийства), а потом дать своим тупым бетам делать всю работу. Мина уже посматривала на него странно, и Киришима стал похож на плачущего щенка, когда он взаимодействовал с другими. После обеда Бакуго даже пришлось незаметно провести своим запястьем по шее Эйджиро, давая понять, что никто его не замещает.       — Ты хочешь разрушить стаю Мидории-куна? — Ашидо спросила его, когда Бакуго учил всю стаю английскому, ощущая, что скоро сам забудет английский и взвоет по-волчьи. Он уставился на неё в недоумении.       — Нахер мне такое делать, Енотьи глазки? — она моргнула пару раз, а потом стыдливо опустила голову, признавая поражение и неправоту.       — Вы раньше были не в лучших отношениях, вот я и подумала...       Он только раздражённо цокнул языком и продолжил на той теме, где остановился.       Киришима был его любимой бетой. Энергия плескала из него ключом, и он лучился этой уверенностью и особым видом заботы, когда люди обращают внимание на каждое изменение в тебе. Так что не понадобилось много времени, чтобы Круглолицая и Половинчатый присоединились к ним за вечерними сессиями обучения. К тому же они разгрузили самого Кацуки, дав передышку от постоянных объяснений. Позже Лягушка сама прискакала к ним, хитро посматривая на Бакуго своими большими глазами.       Ой, будто он что-то скрывал.       Кацуки в ответ ухмыльнулся, приподнимая бровь в вопросе.       А потом они стали случайно обмениваться ароматами, и запах Бакуго как главы стаи стал переноситься на новых членов, затмевая запах Деку. Тодороки и вовсе перестал наконец агрессивно вонять горящей плотью. Бакуго предполагал, что ему не очень подходила роль вожака. Может, советника. Он будет хорош для Деку, когда тупой ботаник наконец соизволит присоединиться к ним.       Впрочем, он не воспринял это так.       — Каччан, зачем ты это делаешь? — голос, полный обиды, раздался из-за спины. Бакуго медленно обернулся и посмотрел на абсолютно печального, обиженного и (это можно увидеть только глубоко в глазах и по манере прикушенной клыком губы) разозлённого Деку.       — Что именно? — Кацуки даже спросил спокойно.       — Ты отбираешь у меня мою стаю! Ты… ты метишь их! — злости стало куда больше и так резко, что Бакуго даже опешил.       — Я ничего не отбираю, — проговорил он спокойным голосом, сдерживая рычание. — Это обычная интеграция.       Деку задохнулся.       — Интеграция? Какая, к чёрту, интеграция? Они моя стая! Моя! Не твоя! Тебе так сложно дать мне иметь что-то своё? Я думал, что у нас, наконец…       Бакуго не понимал. Это был хороший шаг, он знал. Дать понять Омеге, что ты готов принять всю его стаю, не подчиняя, не на праве силы, а на равных, — это, чёрт возьми, прекрасный поступок. Большинство стай омег распадалось, или при спаривании омегу просто выдёргивали из привычной стайной динамики. Он, нахрен, пытался принять их на равных.       Злость взяла своё.       — Действительно, — протянул Кацуки, показав клыки, — мне же нельзя вообще прикасаться ни к чему твоему, да? Ни говорить с Половинчатым, ни помогать Круглолицей без злодейского умысла…       — Это не то, что я…       — Вот если бы ты был тем самым, тогда это имело бы больше смысла, да? А иначе, получается, я злодей.       В воздухе взорвался запах — примеси, какие-то неправильные и трепещущие маревом перед глазами, — но Бакуго не мог почувствовать полностью. Проклятый нос.       Деку застыл в лице. Сглотнул, развернулся и ушёл. Подошвы ботинок скрипели по коридору общежития в какой-то ненормальной тишине.       Кацуки тут же выдохнул, сгорбился в плечах и развернулся в противоположную сторону. Кажется, ботаник никогда не ценил его сарказм.       С утра всё стало как-то хуже. Тишина тянулась от двери комнаты до самой кухни, затрагивая каждый этаж и каждый лестничный пролёт. Когда Кацуки вышел на кухню, все его члены стаи моментально посмотрели на него грустными глазами. Мина нервно перебирала пальцами, Каминари просто дёргался с каким-то приступом СДВГ, и Киришима возле раковины с самым грустным видом стоял у не включённой рисоварки.       Если так подумать, то ведь…       — Вы рано, — удивлённо сказал Бакуго и оттолкнул Кири бедром, чтобы проверить, есть ли внутри вообще рис, а потом нажал нужные кнопки.       Даже Тодороки вместо привычной морды кирпичом заставил свои бездушные глаза выражать вселенскую грусть.       Чёрт, он в зловещей долине.       Пока Бакуго резал овощи, они все поднесли свои тарелки к стойке, чтобы их покормили. Бакуго как бы хотел спросить, что случилось, но чувствовал себя не то чтобы неловко, а скорее так, будто пропустил смерть кролика или чьего-то хомячка. А когда Половинчатый не садится за стол, а переминается с ноги на ногу возле Бакуго, то подаваясь вперёд, то подаваясь назад, стало совсем не смешно.       Кацуки поджал губы, не зная, что было бы правильно сделать, но сдержал вздох и погладил Шото по голове.       Долго думать, почему Половинчатый не взял на себя управление стаей, хотя чистокровный (почти селекционно выведенный, ха) альфа, не пришлось. Недолюбленный дома, не участвовавший нормально в динамике с родителями и сиблингами, Тодороки так и остался щенком, нуждаясь в периодической ласке и внимании. Это не то, что мог дать Бакуго на стабильной основе, но то, что прекрасно мог дать Деку.       Если бы, чёрт возьми, был здесь.       Киришима задохнулся от зависти.       Бакуго наложил в тарелки завтрак: рис, овощи, простая яичница, поставил тарелки на стол и по пути сжал шею Эйджиро, успокаивая. Половинчатый, явно проснувшись от ласки, вновь сделал лицо кирпичом, но сел рядом.       Какую херню творил Деку, если к Кацуки лез Тодороки?       — Что за хрень? — спросил Бакуго всех, не выдержав атмосферы траура. — Кто-то сдох?       Если так подумать, то в случае реальной смерти вопрос казался крайне неудачным.       — Мама с папой поссорились, — выдавил из себя Тодороки.       Бакуго соображал несколько секунд.       — А они у тебя мирились?       Мина подавилась чаем.       — Я думал, что да.       Вау, он пропустил продвижение в драме дома Тодорок. Неожиданно.       — Забей. Ещё раз помирятся.       Половинчатый устало кивнул и продолжил есть. Киришима пытался убить Мину ударом со спины, пока Каминари сдерживал приступ нервного смеха. Последний раз, когда проверял Бакуго, чья-то смерть от удушения не была смешной, но что угодно. Не ему осуждать людей за их юмор.       На уроках стало совсем как-то уж странно. Круглолицая глядела на него исподлобья, злобно зыркая, а Мина постоянно тёрлась вокруг него, будто пытаясь утешить. Серо попросил у него записи (что не было странно), а Каминари попросил зарядку для телефона (что было очень странно). Совсем стало смешно, когда Киришима попросил у него пенал, хотя на парте лежал его собственный.       Бакуго посмотрел на пенал на чужой парте. Затем на свой. Затем на Киришиму. Выгнул бровь.       — У тебя, э, маркеров больше! Для выделения!       Это всё выглядело так, будто они натужно заставляли его чувствовать нужность в их стае. И все знали, почему. Кроме самого Бакуго.       Он молча передал пенал, а Эйджиро вывалил всё содержимое на парту, перебирая маркеры, пока не замер.       — Бакубро, тут… Это…       Он протянул небольшую вещь.       Это на самом деле новый микрофон. Явно компактнее, выглядящий как какая-то стёрка, если не присматриваться, и радиус действия явно дальше. Возможно, Деку даже попросил класс поддержки смастерить его специально для своей Альфы. Удержать вонь гордости очень трудно, но Кацуки старался.       — На этом есть какой-то запах? — Бакуго спросил, стараясь сохранить серьёзное лицо. Киришима посмотрел на него удивлённо.       — Разве ты не чуешь?       Бакуго только пожал плечами.       — Мои взрывы не то чтобы токсичны, но со временем большое количество дыма сильно ослабило мой нюх, — он проигнорировал жалостливый взгляд Дерьмовых волос. Благо, тот сообразил, что нужно держать язык за зубами и наконец понюхать чёртову вещь.       — Оно не пахнет вообще.       Умная Омега.       — Всё в порядке, — отмахнулся Бакуго без надежды, что всё на этом остановится. Но попытаться стоило.       — Чувак, это жучок! Жучок! А что, если это какой-то злодей? Ты знал, что за тобой следят? Это же…       Взрыв Киришимы привлёк остальных в классе: кто-то просто делал вид, что не слушает, но сосредоточенно смотрел в одну точку, кто-то обернулся и пялился, а его стая подошла вплотную, разглядывая устройство. Бакуго тихонечко, совсем капельку, рыкнул, и поток слов остановился.       Кацуки потёр переносицу, размышляя, как объяснить, чтобы слишком много не дошло до лишних ушей. Он мог бы попытаться соврать, но и врать не хотелось, и при должном беспокойстве остальные члены стаи перероют его комнату и точно найдут больше этого дерьма, которое не спишешь на озабоченную здоровьем ведьму.       Он попытался говорить тише, чтобы весь класс не слушал:       — Это то, как влюблённый в меня омега выражает свою привязанность. Ничего криминального.       — Ты знаешь, кто это, — подвела итог Мина, нахмурившись.       — И это происходит… уже давно? — риторически задался вопросом Серо.       — Чувак, — по Киришиме прошлась дрожь, и Бакуго самому стало неуютно, — это не «в порядке». Это сталкерство.       Кацуки нахмурился. Деку не жуткий. Он не какой-то сталкер-фанат, который прирежет его.       — Это просто… — он попытался подобрать слова.       — Подпитывает твоё эго? — пошутил Каминари сзади, пытаясь снять напряжение, и тут же схлопотал удар локтем в живот.       Единственный, кто может шутить про эго Бакуго — это Бакуго.       — Я объясню позже. Когда весь класс не будет пялиться на нас, будто в зоопарке, — он посмотрел на другие парты. Тодороки не отвёл взгляд, а Джиро помахала рукой, мол «Ладно-ладно, успокойся».       — Если ты не объяснишь нормально, я пойду к учителям, — поставила ультиматум Мина, развернулась и ушла из класса вообще, хотя до урока осталось минуты три.       В течение всего дня Деку на него не смотрел. Не поднял взгляда, не пялился в спину, не пытался уловить запах. Ничего. Абсолютно.       Кацуки пытался не расстраиваться. Он пытался. И в итоге он не расстроился, он чертовски разозлился. Идиота почти вывели на чистую воду, одно слово Бакуго, и его бы отвели прямиком в полицейский участок. Может, приостановили временную лицензию. Но нет. Ничерта. Даже в такой момент Кацуки будто не заслуживал реакции. Нормального отношения.       (Правды)       — Я знаю, кто это, хорошо? — Бакуго сел на кровать, аккуратно поставив портфель возле неё. — Вам нечего переживать.       И даже если он стал относиться к этому нормально, как к определённой форме заигрывания или ухаживания, он не был настолько социально туп, чтобы не понять, что для других это будет дерьмом. Они уже никогда не посмотрят на Деку по-прежнему, когда узнают, что ботаник вытворял это в течение нескольких лет.       Он не мог сказать прямо.       — Это ничерта не помогает, — голос Мины дрожал, что-то между лёгким испугом и нервным смехом. Она прижималась к Киришиме, ища безопасности защиты, которые обычно должна искать у Альфы стаи. — Это не ты. Ты делаешь то, что хочешь, и берёшь то, что хочешь. Вот так позволять какой-то омеге знать каждую секунду своей жизни и ничего не…       — Я пытался, — строго ответил Бакуго, сдерживая рык. Он пытался не показать разочарования ни в лице, ни в запахе, когда выпрямил спину и посмотрел Ашидо прямо в глаза: — Это скоро закончится.       Каминари прибился рядом с Миной, перебирая пальцами, и с какой-то нервозностью бегал глазами по лицу Альфы стаи, пока не замер. Кацуки дёрнул плечами, просто зная понимание в чужих глазах.       Денки молчал. Бакуго молчал в ответ.       Зато по кончикам пальцев бегало электричество, еле заметное, но нервное и агрессивное.       — Как давно это продолжается? — Каминари подал голос, всё ещё не отрывая взгляда от собственных пальцев. Серо положил ему ладонь на плечо, сжав посильнее.       Бакуго передёрнул плечами, мол, не так уж важно. Потому что, если он скажет, все в комнате поймут. Он знал, что Пикачу именно этого добивался. Кажется, за время пребывания в стае у него выросло ещё пару клеток мозга.       Но этого недостаточно. Киришима ждал его ответа. Мина затаила дыхание. Серо ёрзал на месте, потому что понимал, что ответ всем им не понравится.       — Пару лет, — выдавил из себя Кацуки и отвёл взгляд, предпочитая смотреть на пейзаж за окном, чем на лица друзей. Погода, кстати, отвратительная, сплошные тучи и серость.       Послышался удар ладоней о колени.       — Что ж, у каждого свои фетиши, — весело произнёс Каминари. Бакуго повернул голову и увидел какую-то слишком понимающую ухмылку.       Бакуго знал оливковую ветвь, если видел её. Он ухмыльнулся в ответ, полностью расслабившись, показывая клыки.       — Вот именно.       Мина тут же заныла, какие мальчишки отвратительные, и Серо выдохнул с бормотанием себе чего-то под нос. Они разошлись через час, когда Бакуго проверил всю их домашнюю работу и дал наставления по поводу тренировок. Они всё ещё слишком сильно к нему прикасались, всё ещё бросали странные взгляды, но они не осуждали. Они приняли это.       Им было достаточно его слов.       Только Каминари задержался в дверях, теряя улыбку, будто это был мираж.       — Мы бы могли помочь, — и тон такой беспомощный и грустный. Сейчас даже Кацуки ощутил, насколько в комнате воняло звенящим озоном. Ещё секунду, и запах разобьётся во что-то совершенно нестерпимое. — Если бы ты сказал, мы бы помогли. Не просто советом. Мы бы могли…       — Эй, — Кацуки щёлкнул зубами, чтобы отрезвить, — это моё личное дело. Это вас не касается. Я могу сам с этим разобраться.       — Ты наша Альфа. Ты глава стаи, — а теперь пришла злость, словно перенятая от Альфы вместе с парой клеток мозга, — поэтому это нас касается. Сколько на самом деле это продолжается? Три года? Пять лет?       Из уст Каминари это звучало пугающее. Бакуго почти семнадцать. А первый жучок был…       — Я даже не хочу, чтобы ты мне отвечал.       Каминари била дрожь. Он всё ещё стоял в дверях вполоборота, держась за ручку двери, будто за спасательный круг.       — Мы видели, как ты стараешься. Я понимаю, как ты стараешься. Только чтобы пробить Мидорию, этого не будет достаточно.       Конечно.       Для Деку Кацуки всегда было недостаточно.       У Денки не то начало панической атаки, не то начало непонятных слёз от сенсорной перегрузки из-за слишком сильного укрепления уз. Единственное, что смог сделать Бакуго, это подойти к нему и сжать изо всех сил, заземляя.       До этого момента Кацуки даже не был уверен, кто именно Денки: запах никак не выдавал. Теперь, когда вся комната провоняла тревогой, невозможно не узнать даже с покалеченным носом Бакуго.       — Скажи хотя бы Кири.       Кацуки кивнул и пометил Денки всего с головы до пят. Теперь тот пах озоном перед штормом и кровью — с таким запахом только идти и убивать злодеев, — но Пикачу расслабился в его руках и вздохнул свободно.       — Этого никогда не происходило, — прорычал Бакуго, отпуская Каминари.       Тот довольно улыбнулся и вышел за дверь, излучая огромное самолюбие. Ещё бы, даже Киришиму так сильно никогда не метили.       Спустя час Киришима вернулся с самым обиженным лицом на планете. Бакуго рассказал ему. Всё. Больше, чем Каминари, и больше, чем когда-либо признавался себе. Эйджиро сделал небольшую дыхательную гимнастику и притворился, что с ним всё нормально. Кацуки в ответ провёл запястьем по обеим щекам, задней стороне шеи и даже запястьям.       За попытку держать лицо.       Потому что гораздо позже, из-за слишком крепкой связи с Каминари на ближайшие несколько дней, ему было слишком просто выделить чужие голоса. Вибрации. Тон.       Он знал, как Каминари сдерживал Эйджиро, заламывая руки, чтобы не пойти и не устроить какую-то хрень. Как Эйджиро недовольно рычал. Как бился головой не то об стену, не то об дверь. И еле слышные разговоры тоже слышал. И их посыл.       Совсем уж ночью к нему в комнату постучался Тодороки, на лице которого было написано непонимание, что нужно делать.       Бакуго хлопнул дверью прямо у него перед носом.       Тодороки, скотина, снова постучался.       Бакуго из принципа открыл дверь и вновь хлопнул, чтобы неповадно было.       На третий стук Кацуки сорвался:       — Уже, чёрт возьми, девять часов, говна кусок! Я сплю! Какого хрена тебе надо?       Половинчатый не поменялся в лице, только слегка устало вздохнул.       — Меня рвёт между вами. Я устал.       Бакуго так резко ощутил себя виноватым без какой-либо причины, что сам потерялся точно так же, как Тодороки.       — А Мидория-кун сейчас не в состоянии…       Тодороки заглох, как будто закончилось топливо для разговоров.       Бакуго не понимал, что случилось с Деку. Но это и его собственная вина: он начал интеграцию двух стай. Он приманил Тодороки чувством безопасности и защиты, которые тот больше нигде и никогда не получал.       А Бакуго — не мудак. И понимал ответственность.       — Кому-нибудь скажешь, закопаю заживо, — произнёс он и, чёрт возьми, обнял Шото.       Когда-нибудь Половинчатый вырастет из этого. И будет действительно хорошим советником. И сможет привести в баланс, охладив очередной спор между Кацуки и Изуку.       Но сейчас он вжался носом куда-то между плечом и шеей Бакуго, глубоко вдыхал и сжимал в кулаках чужую рубашку. Щенок, ищущий утешения.       Когда через пару секунд раздалось сопение, Бакуго не мог поверить собственному невезению.       Они заснули в его комнате, потому что при первой же попытке разбудить и вытолкнуть в коридор у Шото настолько безумный взгляд, что становилось страшно. Шото во сне не брыкался, не храпел и даже не двигался. Только свернулся калачиком, зажав чужое одеяло между ног и утыкаясь носом в подушку.       А у Кацуки было настроение подышать дымом от собственных взрывов, потому что в какой-то момент его жизнь превратилась в лютый сюр.       Они проснулись в половину шестого одновременно. Тодороки еле продрал глаза, но выдал первым делом:       — Ты хорошая Альфа.       Захотелось врезать ему прямо в лицо. Однако вместо этого Бакуго выдаёт:       — Ты просто не вырос.       Словно только подтверждая дебильный комплимент.       Тодороки с безразличием пожал плечами, безмолвно отвечая, что не стыдился этого.       И в этот же вечер вновь ворвался в его комнату, только вместе с Пикачу и Дерьмовыми волосами. Они плюхнули ему на стол целую папку с бумагой, будто выражая протест против всего эко-активизма.       — Это, — Каминари постучал пальцем по папке, — план.       — Твоего свидания, — добавил Киришима.       — С Мидорией, — пояснил Тодороки.       Почему-то от последнего Бакуго чувствовал большее предательство, чем от двух других.       К огромному сожалению, это действительно отличный план. Они притворяются, что почти всем классом идут в торговый центр, в котором как раз проходит выставка, посвящённая развитию супергеройской темы в мире поп-культуры. Деку очень хотел на неё сходить, но цена была слишком дорогая для посещения в одиночку. Несколько людей не приходят, несколько встретят в тц, в котором они случайно разойдутся. У них будет время, чтобы в одиночестве поговорить по дороге из школы и на самой выставке. Более того, это их общий интерес, так что им будет интересно обсудить саму выставку и даже подискутировать по поводу нескольких спорных моментов.       Есть одно маленькое «но»:       — Ботаник избегает меня.       Киришима и Каминари тут же повернули головы к Половинчатому:       — Он не хочет избегать тебя. Он запутался. В собственной голове. Решается простым разговором.       Охренеть как просто, разговор.       Бакуго вздохнул, и трио признало свою победу.       Он сам прилично оделся, выставив Мину за дверь, потому что да, у него есть не чёрные вещи в гардеробе, большое спасибо. Надушил всю свою стаю своим запахом, чтобы те расслабились, избегая Половинчатого, потому что тот занимался обработкой Деку. Лягушка подмигнула ему, уходя из общежития. Мина вытащила Круглолицую, которая пыталась стрелять взглядом. Да даже староста какого-то чёрта пожелал ему удачи.       Эта ситуация быстро вышла из-под контроля.       Ладно, неважно.       Деку спустился вниз в футболке с надписью «Футболка». Самое отстойное, что Кацуки знал, что у ботаника есть нормальные вещи в гардеробе. Он видел их. Просто придурок предпочитал их не носить.       — А где… все? — Деку не спрашивал никого конкретно, избегая смотреть на Кацуки, но тот, вот незадача, единственный человек в комнате.       — Некоторые ушли чуть раньше.       Бакуго натянул кроссовок на одну ногу, а Деку всё ещё стоял на последней ступеньке лестницы, не шевелясь.       — Ты идёшь?       Они в тишине вышли из корпуса, а затем с территории школы. Тишина давящая, немного неловкая. Бакуго сжимал в кармане два билета на выставку, размышляя, что надо сказать, чтобы вправить мозг на место.       Может быть, сказать прямо — лучшее решение.       — Так, эм, как дела? — Деку неловко спросил, не глядя на Кацуки. Тот не выдержал и засмеялся. Изуку тут же стушевался и засунул руки в карманы, уходя на шаг вперёд.       — Серьёзно? Ты сделал это только более неловким.       Деку пронзительно заскулил, тут же начав бормотать. Вот оно, кажется. Всё в порядке. Самое время. Лучше уже не будет.       — Я знаю, что это ты.       Изуку даже не замер. Повернул голову к Кацуки, словно недоумевая:       — О чём ты?       Бакуго скрыл усмешку, вынул билеты из кармана и протянул Деку. Тот взял с горящими глазами, не веря.       — Я хочу настоящего взаимодействия, а не через грёбанную прослушку. Чего-то реального.       Деку побледнел прямо на глазах.       — Ха-ха. Это было бы хорошо для тебя, Каччан.       На секунду внутри у Кацуки что-то перевернулось в преддверии бури.       — Изуку. Ты пойдёшь со мной?       Изуку посмотрел на билеты. Затем на серьёзное лицо Кацуки. Вновь на билеты.       И рассмеялся.       — Отличная шутка, Каччан! Я почти поверил!       — Эй, — он схватил Деку за рукав, — может, хватит уже?       — Ч-что хватит? — Изуку резко развернулся, но так и не смог посмотреть в глаза. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — пробормотал он.       — Я устал от этого дерьма, — Бакуго сморщился, слыша со стороны, как его голос звучал. Беспомощно. Просяще.       Он Альфа.       Он не должен быть беспомощным или просить.       Но он не мог вытянуть слова и действия из Деку силой.       — Каччан, может, тебе надо сходить к Исцеляющей девочке?       Ну конечно.       Бакуго уставился на Мидорию огромными глазами, не веря, что тупой ботаник и правда беспокоился за его здоровье.       Всегда. Всегда. Смотрел свысока, считая какой-то тупой зазнавшейся альфой, чтобы додуматься, что происходило у него под носом. Хотел ли он Бакуго вообще когда-то как человека?       — Да пошёл ты. Не попадайся мне на глаза.       Кацуки видел эту огромную волну боли и страха, когда он использовал Голос. Видел, как слёзы начинали катиться по пухлым щекам. Он не видел, как они упали, потому что развернулся и ушёл прочь.       Бакуго был зол. Он рычал на всех, кто смел посмотреть на него, наверняка испуская слишком яростный запах. Ребёнок, играющий на детской площадке рядом с домом, заплакал, учуяв его, и только тогда Кацуки сбавил обороты. Сделал пару дыхательных упражнений возле калитки и, не обращая внимание на оры матери, пошёл прямо в свою комнату.       Он знал точное расположение трёх камер: между книгами на полке, прямо над кроватью и с угла комнаты. Бросил их в центр, на ковёр. Затем облазил все углы, вытирая пыль одеждой, но нашёл ещё несколько жучков и целых три микрофона только возле его стола.       Возможно, это не всё.       Бакуго перетряхнул все свои сумки, находя ещё несколько жучков и оставляя их в общей куче. На всякий случай осмотрел ванну, но не нашёл там ничего. Он надеялся, что там и правда ничего нет, потому что ванна на этаже была общая. Потом облазил кухню, находя небольшую камеру между фарфоровыми чашками, к которым никто не прикасался.       Это много техники. Очень много потраченных денег, чтобы следить за ним. И ничего не делать уже девять лет.       — Меня заебало это дерьмо, — сказал он небольшой кучке техники. — Меня заебало стараться одному, чтобы сделать это реальным. Заебало ждать. Если ты не хочешь вообще что-либо делать, — на фоне он услышал собственные мелкие взрывы и с удивлением поднял ладонь, понимая, что она начала искриться без его ведома. — Знаешь, мне похуй. Если ты продолжишь следить за мной, я сделаю так, чтобы твоя задница оказалась в полиции за преследование.       Он взорвал всё это дерьмо.       Несколько деталей отлетели ему в лицо, царапая щёку и нос. Остальные под силой удара просто распались, а под жаром сплавились, превращаясь в странную груду мусора. Его комната начинала гореть.       Его планы на жизнь горели.       Кацуки понял, что плачет, только когда пена в огнетушителе закончилась. Он очнулся втиснутым в родительскую постель, будто он какой-то мелкий щенок, прижатый к груди матери. От неё воняло беспокойством и утешением таким сильным, чтобы хотелось блевать.       (он прижался ещё сильнее)       — Он того не стоит, — шептала мать, и Бакуго согласился.       Оно того не стоило.       Его жизнь не стоила Изуку.       Нет, стоп, что-то не так.       Он заскулил, и старая карга начала гладить его по голове. Это немного сработало. На время. Бакуго вернулся из дома в общежитие на следующий день, пахнущий родительским запахом, будто новорождённый. Они не говорили об этом с родителями, но Кацуки знал, что этот запах только скрывал запах его отчаяния. Когда он сотрётся, все поймут, что именно не так.       А может, и нет.       Киришима слонялся возле него всё воскресенье, с утра поддразнивая и хихикая, но уже к вечеру смотря этим обеспокоенным взглядом, будто Кацуки собирался вскрывать себе вены. Тодороки выглядел ещё более потерянным, чем когда постучался ночью в комнату Бакуго, и это заставляло ощущать фантомную вину, будто сам Альфа облажался. Каминари пускал мелкие заряды в сторону ботаника, которые не долетали, но ясно показывали намерение.       Бакуго просто не понимал. Почему Деку отказывался признать, что это он? Почему отказывался сделать эту вещь между ними ощутимой, осязаемой? Почему он отказывался от него спустя эти годы? Вырос ли он недостаточно хорошим, чтобы его истинный отвернулся от него? Было ли его усилий недостаточно, чтобы быть достойным? Чтобы стать лучшим героем? Неужели он старался слишком мало?       Позже до него дошло, что надо прочистить и комнату в общежитии. Он никогда не проверял, есть ли там камеры, потому что ему было по факту всё равно, но сейчас он чувствовал себя слишком неуютно, чтобы даже спать здесь.       Спустя полчаса оказалось, что да, камеры здесь были. На такую маленькую комнату их было даже слишком много. Бакуго разломал каждую из них на кусочки, раздробив в мелкую пыль, и выбросил в мусор.       На следующей неделе он просто игнорировал Деку. Тот не пытался к нему подойти, и Бакуго с удивлением понял, что сам всегда подходил к Деку. У того был приказ с детства не попадаться ему на глаза, укреплённый недавним. Удивительно, что они могли находиться в одной комнате.       Айзава стрелял в него своим осуждающим взглядом «не будь сукой», но Бакуго ощущал, что в праве быть сукой. У него половина жизни только что улетела в помойку.       На второй неделе он нашёл новый жучок в своём портфеле. Совсем маленький, наверняка из отдела поддержки, пах ещё металлом и лазерной обработкой. Он смотрел на него, вертя в пальцах.       Ему нужно немного помощи.       Бакуго постучал в дверь Киришимы без запинок, и та сразу открылась. Эйджиро, как самая близкая бета в стае, особенно ощущал оттенки его запаха, поэтому тут же скривился.       Может, дело в этом. Дело в запахе. Бакуго просто пах отвратительно, вот и весь секрет.       — Как думаешь, — он спросил, показывая жучок, — мне стоит идти в полицию?       Киришиму немного разрывало. С одной стороны, Альфа стаи, спрашивающая его совета как правую руку, доверяющая его мнению. С другой — эмоционально уязвимый вожак, воняющий отчаянием.       Киришима серьёзно посмотрел на Бакуго и медленно кивнул.       — Я думаю, — он сказал вслух, — тебе нужно это сделать.       Бакуго мозгом тоже так считал. Просто было... больно. Его инстинкты запутались, и он больше не мог им доверять, что пугало его ещё больше. Он всегда доверял своим инстинктам. Но они шептали ему: не делай больно Омеге, Омега отказалась от нас, надо завоевать Омегу, надо отпустить Омегу... И так до бесконечности. Он сходил с ума в собственной голове.       Итак, да. Он сходил в полицейский участок и написал настоящее заявление. Потому что он чертовски устал. Полицейские смотрели на него с долей скептицизма, а особенно на его школьную форму, но всё равно приняли заявление.       — Это же всего лишь омега. Почему ты не можешь разобраться с этим сам?       Он засмеялся им в лицо.       Ничего не остановит Деку, если он не захочет. Чёрт, у него не было причуды, и вот он отхватил целых семь, чтобы стать лучшим героем.       После этого он заперся с половиной своей стаи, вдыхая их запах и успокаиваясь как можно сильнее, почти впадая в транс. Так хорошо было не думать обо всём этом дерьме.       Посреди недели к нему постучала Круглолицая, полная праведного гнева. Он открыл ей, потому что это в перспективе интересный разговор, если она готова слушать его слова.       — Хватит мучить Деку-куна! — выплюнула она, и он закрыл дверь перед её носом. — Эй! Я с тобой не закончила! Открой эту дверь, чтобы мы могли поговорить, как люди!       Бакуго открыл дверь снова с размаху, тяжело дыша, чтобы удержать рык внутри груди. Очако не виновата в том, что главная Омега стаи — идиот без социальных навыков, бросивший истинного.       — Так почему тупой ботаник не может это сделать, а? Просто сесть и поговорить? У него на это было больше семи грёбанных лет! И если он считает, что мы можем продолжать в том же духе, пошёл он на хуй.       Бакуго снова хлопнул дверью.       Он вдел наушники, чтобы не слышать других придурков, которые ломились бы в его дверь, и сел делать домашку. Так что, хм. Его Омега страдала. Хорошо.       Нет, не его Омега.       Кацуки поморщился и потёр лицо ладонями, понимая, что не сможет сосредоточиться ни на чём существенном. Когда он вышел в коридор, от Круглолицей и след простыл. Пробежка помогла отчистить немного мозг и разогреть мышцы, в последнее время слишком болящие, чтобы даже нормально заниматься.       Конечно, он должен был наткнуться на Круглолицую. Опять. В этот раз она сидела у него под дверью с небольшим пакетом в руках, угрюмо уставившись на свои ноги, а когда услышала шаги — тут же вскочила, и пакет зазвенел.       — У меня гостинцы, — она сказала с улыбкой.       — Мы не должны пить это.       — Но мы можем.       Иногда ему нравилась её логика.       Так что он впустил её внутрь, они украли посуду из общей кухни и немного напились, обсуждая эту новую эмбиент-рок-группу, которая начала карьеру только недавно, и итальянскую кухню в кафе, которое они открыли для себя на прошлой неделе.       Но конечно, эти разговоры должны закончиться.       — Ты просто послушай меня, — Очако стукнула кулаком по полу, звук вышел очень глухим и смешным, а её лицо было уже красным, поэтому Бакуго засмеялся. — Я сходила к Деку-куну и поговорила с ним.       — Зачем? — Кацуки отодвинул свою кружку. — Он очень ясно выразил свои намерения действиями.       — Он думает, — она икнула, и Бакуго забрал у неё кружку, — что ты влюблён в того омегу, который следит за тобой.       — Но это он, — Бакуго посмотрел на неё, как на дуру. Очако улыбнулась.       — Но он-то думает, что ты этого не знаешь!       Бакуго ощутил, что вселенная перевернулась с ног на голову. Мол... как? Почему? За что ему досталась такая тупая омега?       — Как у него это в голове вообще вышло?       Бакуго вспомнил свою речь перед горой техники. Вспомнил, как стонал имя Деку, когда дрочил на камеру. Как улыбался только Деку, как незаметно помечал запахом, как ясно сказал, что хочет сделать отношения ближе, но его отвергли.       Почему?       Как работал мозг Деку?       — Я не знаю, — Круглолицая заулыбалась, рассматривая замешательство Бакуго на его лице через слишком далёкую гранённую кружку, — но это очень забавно.       — Нет, блять! — он подскочил на ноги, хлопнув ладонями по полу и оставив ожоги. — Нихрена не забавно!       Очако снова рассмеялась.       Это не могло быть настоящей причиной. Наверняка Деку соврал, чтобы не расстраивать подругу, точно. В голове Деку на самом деле просто что-то перемкнуло, когда он получил все эти причуды, наверняка подумал, что он самый сильный, смелый и самодостаточный, что Кацуки будет мешаться ему под ногами... Так что он просто должен доказать обратное, так?       Он вежливо постучал в чужую комнату, и Деку открыл ему без задней мысли, через мгновение застывая, будто увидел призрака.       — Я отменяю все свои приказы, — Бакуго достал эту силу из груди, которая ощущалась чужеродной, когда он перекрывал силой Голоса предыдущие приказы. Альфы должны стоять на своём, должны держать слово, особенно данное Голосом. Приказы не должны отменяться.       Но с плеч Деку тут же пропала странная тяжесть, спина будто стала прямее, а в глазах появился беспочвенный блеск надежды. Бакуго был достаточно обижен, чтобы хотеть не видеть это. Чтобы это не помогло тупому Деку, чтобы ему было тяжело, чтобы он наконец...       Это тупо. Бакуго не тупой, он знает, что это мелочно и по-детски.       (ему больно)       — Каччан, я... — на зелёных глазах начали наворачиваться слёзы, и Кацуки почти автоматически выпустил утешающий аромат, призывающий заткнуться. Он не хотел иметь дело со слезами. Или грустными эмоциями других. Ему своих хватало.       Он развернулся и потопал к лифту. Когда не услышал шагов, то обернулся, уставившись на тупого ботаника.       — Почему ты не идёшь?       Деку просиял.       Омега плохо знает свою Альфу, Омега просто не хочет боли, Альфа должна быть лучше, Омега не чувствует связи... Тьфу. Сраные инстинкты сводили его с ума из-за Изуку, что нового. Ничего.       Вечерний воздух немного остудил его нервы, навевая воспоминания. Тогда они шли точно так же, и Бакуго был уверен, что Деку — кретин, а Деку ничего не понимал. Собственно, ничего не изменилось.       Только в этот раз он чувствовал эту любовь. Почти осязаемую даже на открытом воздухе, такую плотную из тучи феромонов. Она пахла лесом, и немного костром, но больше росой. Эти эндорфины пропитывали одежду и волосы Кацуки, тупой тип предвкушения и обожания, больше похожий на запаховое клеймо, чем на проявление эмоций.       Да, у Бакуго было немного плохо с обонянием, но не настолько же.       Они пришли в спорт-зал, в этот раз даже не пробираясь тайно, а регистрируя свой приход и показывая на камеру разрешение на дополнительные тренировки совместно от Всемогущего. Вроде изменилось так много, но так мало.       Зал просторный, большой, белый и пах охлаждающим спреем и бинтами до того, как Деку вошёл в комнату. Теперь это пахнет ненормальным обожанием и — Бакуго потянул руки вверх, заставляя позвоночник трещать, — вожделением. Его Омега на самом деле хотела его.       Бакуго взобрался на один из рингов, ожидая, пока Деку тоже соберётся. Но тот просто смотрел.       — Борись, — приказал Бакуго, но в этом не было Голоса, это был призыв.       — Почему?       — Потому что за то, что ты хочешь, нужно бороться.       Деку, казалось, устроил этот ответ.       Это был напряжённый бой, и в то же время больше похожий на медитацию. За время тренировок Бакуго выучил все возможные ходы, как Деку уклоняется, как приседает, с какой силой бьёт, как определить, где его причуда усиления сильнее, когда он использует полёт по углу сгиба его коленей. Он знал всё, и бой подобным образом — взрывами, знакомыми приёмами, без желания навредить — был рутиной. Ритмом, в который очень легко впасть.       Бакуго не надо думать, чтобы отбивать атаки или что-то просчитывать; инстинкты делали это за него.       Проблема Мидории была в контроле всех его способностей и невозможности уследить за всеми эффектами. Когда слишком много плюшек, нельзя прочувствовать их вкус. Так что это игра на выжидание. Без применения мозга. Только надо продержаться.       Когда Мидория использовал кнут, понимание в его глазах было слишком поздним. Кацуки только усмехнулся.       И хотя кнуты были причудой, они были всё ещё чертовски осязаемы. Подвержены инерции, отдаче, законам физики. Так что Бакуго дёрнул изо всех сил рукой на себя, второй давая импульс с помощью взрыва, и упёрся рукой прямо в горло Деку. Кнут пропал при рывке, и они повалились на пол.       Вторая рука с капающим с неё потом была возле лица Деку.       — Я победил, — пробормотал Бакуго. — Я победил, хотя у тебя шесть причуд и дополнительные тренировки с Всемогущим. Я победил, я всё ещё могу быть полезным, я могу защитить тебя и щенков, как и ты. На равных. Так почему?..       Почему от него всё ещё отказались?       Почему даже этого недостаточно?       Почему он недостаточно хорош?       Чего будет достаточно?       Он не понимает.       Он так отчаянно хочет понять.       Тогда Деку его обнял.       Коктейль из вины, вины и вины ударил в нос Кацуки, заставляя желудок делать кульбит. Вина была разной: одна ближе к стыду, другая к горечи сухой травы на языке, третья слишком светлая, чтобы понять, почему это вина, но всё ещё она. Так много вины, которую нельзя взваливать на одни плечи.       Так что Бакуго обнял в ответ, притягивая к себе за затылок, и перевернул их. Вес Омеги на собственном туловище ощущался настолько правильным, что в его запах наверняка проникли нотки удовольствия.       — Я могу пометить тебя? — Изуку тихо спросил, прикасаясь зубами к запаховой железе.       — Нет, — Бакуго мотнул головой. — Но разве мои слова для тебя вообще что-то значат?       Он говорил. Спрашивал. Просил. Приказывал. Мидория всегда игнорировал это.       Деку тихо заскулил, пронзительно, заставляя грудную клетку Бакуго трещать от разочарования.       — Если ты мне скажешь не делать этого, я не сделаю.       — Но я уже сказал, — он не хотел, чтобы это было хрипом, с надрывом, рычанием или на грани слёз. Каким-то образом, это было всё вместе. — Ты вечно... вечно что-то придумываешь у себя в голове, думаешь, что знаешь, что лучше для других, а потом поступаешь по-своему, игнорируя людей вокруг и их желания, потому что такой высокомерный и не удосуживаешься спросить их, — Бакуго медленно гладил Деку по голове, но с каждым словом только больше впивался пальцами в волосы и натягивал. До боли. А когда заметил, лишь отпустил с разочарованным вздохом.       Он уже даже не знал, в ком разочарован больше.       — Мы могли быть парой уже лет семь, — в конце концов, он сорвался на абсолютный хрип, бессильный, чтобы вложить голос в слова. Хрип по упущенным годам, возможностям и воспоминаниям.       — Но... — Деку резко поднял голову, уперевшись подбородком в грудь, — я не представился омегой до тринадцати... и я был беспричудным. Зачем Каччану я был нужен?       Бакуго уставился на Изуку, как на нечто невероятное, по-плохому ошарашивающее.       — Ты был моим всегда. Знал, что ты мой, с тех пор, как ты пометил вещи в моей комнате. И мне решать, нужен ты был мне или нет.       Кацуки думал, что показывал достаточно. Показывал действиями, что Деку был ему нужен. И при этом Изуку решил, что не нужен.       — Ты знал, — в зелёных глазах наконец-то то понимание, которое Бакуго искал несколько лет. Это, вроде, не слишком поздно.       Он хотел пошутить. Совсем немного, что-то вроде «нет, я дрочил на камеру специально для какого-то незнакомого пугающего сталкера», потому что как же это тупо. Но он не смог. Только переместил руки на спину, сжимая крепче.       Изуку медленно обрабатывал, вспоминал и смотрел на все слова под новым углом.       — Но тогда почему?.. — он снова прикоснулся зубами к шее, а затем, будто набравшись храбрости, слизнул пот.       — Я зол.       Может, даже не злость. Может, обида. Может, всё вместе. Но он так долго думал об этом, мечтал, какой радостный день это будет для них. А не исходом огромной ссоры с послевкусием песка на языке.       Они были истинными. Только вопрос времени, когда бы они сошлись, узнав, что там нет настоящего отказа. Бакуго смирился с принятием неизбежного, но это не значит, что все плохие чувства просто пропали по щелчку пальцев.       — Я оставил на тебя заявление, — он хмыкнул, увидев обиженное выражение лица Деку.       — Каччан и правда был зол, — Мидория пробормотал, закрывая глаза и втираясь носом в ключицу. — Прости.       — Я всё ещё зол, — Бакуго признался с небольшим разочарованием.       И он будет зол долго. Возможно, он мог бы просто отпустить это, но он не хотел: это было личное предостережение, что будет, если терпеть слишком долго, если пустить всё на самотёк, если довериться другим, чтобы решать проблемы. Он должен был всё делать сам. Не холить своё эго, а подойти в тринадцать лет и поставить метку Деку посреди класса. И он этого не сделал, и это его вина: так же, как и то, что Кацуки не был достаточно хорош, чтобы за него боролись.       Он будет лучше.       — Прости, — снова повторил Изуку.       — Мне не нужны твои извинения.       И это тоже правда. Извинения не сделают лучше или хуже. Они могут только облегчить совесть самого Деку, но не помочь с обидой Кацуки. Он просто надеялся, что сможет перекрыть это новыми воспоминаниями.       — И хватит меня обнюхивать, я прекрасно знаю, что мой запах отвратителен.       — Каччан, — Деку вдохнул аромат возле его шеи, — ты вообще знаешь, как пахнешь?       Бакуго одобрительно загудел, поглаживая спину, чтобы Деку продолжил.       — Как кровь на бетонных ступеньках возле школы и нитроглицерин. Как, как...       Как то, что он всегда хотел, но не мог получить.       Кацуки сжал Изуку сильнее.       (Может быть, они оба получат то, что хотят.)