Искупление

      Ребенок плакал. Его крик носился по Башне Кои и, достигая своей цели – главы ордена Цзинь, Цзинь Гуанъяо, – с разбегу врезался тому в самое сердце. Снова и снова.       В какой-то момент рука Цзинь Гуанъяо все-таки дрогнула, и по очередному торговому договору расползлась уродливая клякса. Теперь придется начинать заново. Ну, ничего. В конце концов, это же его работа. Ладно, это не совсем его работа – иначе, для чего в Башне Кои служит столько чиновников и мелких служек… Но это ведь нетрудно… Гуанъяо только рад стараться! Лишь бы быть полезным, лишь бы оправдывать хрупкое доверие старейшин, лишь бы доказать этим высокомерным тварям, что не стоит судить его по происхождению, лишь бы… не слышать этого ужасного плача!       Ох, если бы можно было позвать служанок и велеть им успокоить кричащее дитя. Гуанъяо нервно усмехнулся. Да за такую просьбу его бы сразу заклеймили безумцем! Ведь любая служанка точно знала: в стенах Благоуханного дворца уже несколько месяцев не раздавался детский плач. Лишь женские стенания изредка нарушали гробовую тишину. Правда, порой им вторили крики мертвого ребенка, но убитая горем мать их не слышала. Их слышал только глава Ланьлин Цзинь.       В ночном безмолвии крики расходились по коридорам, расползались по галереям и садам, паутиной оседая на сверкающих пионах; их эхо сотрясало залы и, разбиваясь о стены, пеплом осыпалось на пол.       В такие ночи Гуанъяо не спал. Он предпочитал скрываться за работой, просматривая и отвечая на бесконечные отчеты, договоры, жалобы и прошения. Сосредоточенность перерастала в отрешенность, становясь его щитом. Потом ночь заканчивалась, и несносное дитя наконец затихало. Наутро Гуанъяо умывался тщательней обычного и подолгу (насколько позволял плотный график) рассматривал себя в зеркало, прежде чем покинуть покои, будто все грехи были написаны у него на лице.       Глава Цзинь не считал себя чудовищем. Чудовище не изводило бы себя чувством вины и не старалось бы придумать достойное оправдание содеянному. В своем измученном сознании Гуанъяо считал себя зверем, загнанным в ловушку.Ему приходилось убивать бесчисленное количество раз и с невиданной жестокостью, но он никогда не корил себя за эти убийства. Все убитые, на его взгляд, заслуживали кары. Убийство А-Суна во многом было оправданней большинства совершенных им преступлений, но почему-то полностью убедить себя в этом у него не получалось.       Сегодня работалось на удивление хорошо: осталось рассмотреть пару торговых договоров и завтра можно позволить себе отдых. Он бы даже почувствовал удовлетворение, если бы не этот проклятый плач! Тем временем детские крики подбирались все ближе и ближе к его покоям, словно отчаявшийся малыш решил сам найти того, кто его успокоит. Напряжение нарастало. Гуанъяо чувствовал, как крупная дрожь постепенно охватывает его тело. Кисть в руке тоже затряслась, грозясь испортить очередной документ, поэтому глава Цзинь аккуратно положил ее на подставку и напряженно замер в ожидании.       «Может это конец?», – пронеслось в голове.       Странно, но сейчас он даже не мог вспомнить, случалось ли подобное в предыдущие «ночные визиты» …       Дверь приоткрылась, впустив в покои ледяной ветер. Цзинь Гуанъяо закрыл глаза.       – Дядя?... –тихий детский голос едва не потерялся в шуме ветра. Глава Цзинь облегченно выдохнул: А-Сун не умел говорить.       – А-Лин, почему ты не спишь? – он надеялся, что усталость в его голосе не была слишком явной.       – Цзинь Пин сказал, что меня заберут речные гули, – серьезно ответил племянник.       Ответ удивил Гуанъяо, но и повеселил. Он поднялся со своего места, подошел к А-Лину и погладил его на голове. В полутьме глаза ребенка казались глубже, оттого и страх в них читался отчетливей. Мальчик напоминал птенчика, которого кто-то ради забавы достал из гнезда – таким напуганным и беспомощным он казался. Но, при всем при этом, А-Лин выглядел забавно, поэтому Гуанъяо немного улыбнулся и поинтересовался:       – И зачем же им понадобился именно молодой господин Цзинь?       Мальчик задумался и нахмурился. В такие моменты он поразительно напоминал своего дядю или отца.       Цзысюань никогда не оскорблял его или его мать, но обращался с Гуанъяо холодно, с безразличием, будто того и не существовало. Но не это породило гнев в сердце Ляньфан-цзуня.       Он возненавидел его задолго до того, как встретил лично. В тот момент, когда узнал, что они родились в один день. В день, когда Цзысюань получал поздравления, а Мэн Яо отсчитал головой ступеньки Башни Кои.Цзысюань был свободен, его путь был легок. Его почитали за то, кем он родился. Он был волен выбрать в жены девушку, которую любил. Он мог искренне радоваться появлению на свет своего ребенка. Цзысюань во истину был для Гуанъяо насмешкой Небес: у него было все, о чем когда-либо мечтал Мэн Яо из Юньпина.       – Ты можешь лечь со мной, если не хочешь возвращаться в свои покои – предложил Гуанъяо.       А-Лин согласно кивнул (вероятно «не хочешь» вместо «боишься» его подкупило). Он долго возился, укладываясь рядом с дядей, пока не задремал. Смотря на расслабленное лицо племянника, Гуанъяо снова задумался о своем сыне.       В юности Гуанъяо мечтал о семье. Не то чтобы он испытывал особую любовь к детям или женщинам: жизнь в борделе все-таки оставила на нем отпечаток. Дети были ему безразличны – забота об «издержках профессии» проституток была лишь одной из его многочисленных обязанностей. К женщинам он относился, в лучшем случае, с вежливым безразличием, а в худшем – с брезгливым отвращением.Удачный брак должен был стать его опорой, словно прочные корни для стремительно растущего дерева. Вот только выгодные невесты и их семьи не желали иметь с ним ничего общего. Да и сам Яо не был излишне настойчив, подслушав пару раз, что болтают о нем потенциальные жёнушки. Таких слов воспитанным девам знать не полагалось! Не особо выделявшаяся красотой и талантами Цинь Су, по сравнению с ними, была истинным сокровищем. Сокровищем, которое он поторопился присвоить…       Если корни начали гнить, то дерево неизбежно рухнет.       В начале отношений с Цинь Су Гуанъяо не верил (и правильно делал) в свою удачу. Тогда он чувствовал себя если не влюбленным, то уверенным в своих силах. Пусть дева Су и была всего лишь инструментом, как он себя старательно убеждал, но Яо пообещал сделать ее счастливой. Она была из тех немногих кто, по его мнению, заслуживали только счастья.Теперь Цинь Су глубоко несчастна из-за своего мужа, но по-прежнему любит человека, который однажды спас её. Того, кто убил их ребенка.       А-Сун был слишком маленьким и слабым для своих лет, и с возрастом его ущербность становилась бы все заметней. Гуанъяо был уверен, что поступил милосердно по отношению к своему несчастному отпрыску. А ведь изначально А-Суну предназначалось совсем иное место в его плане. Видят Небеса, он не желал становится убийцей своего сына! Просто обстоятельства сложились не в его пользу…       У А-Суна с самого момента зачатия не было шанса не то что на счастье – на жизнь. А-Лин же родился под счастливой звездой: желанный сын любящих родителей, законный наследник богатейшего из орденов заклинателей, одаренный и здоровый. Отчаянно одинокий. Большинство его родственников мертвы, а самый близкий из оставшихся – Цзян Ваньинь – до сих пор не может ужиться со своим собственным горем. Куда уж ему до проблем маленького племянника!       Как бы одарен не был юный Цзинь Лин, без должного внимания его потенциал пропадет. Он нуждается в ком-то, кто поможет развить его способности, в ком-то, кто примет и поймет его…       Сирота и вдовец при живой жене, потерявший ребенка. Они могли бы помочь друг другу, найти утешение и поддержку друг в друге. Гуанъяо мог бы стать А-Лину не просто опекуном – наставником, защитником, примером, опорой; а А-Лин мог бы заполнить пустое место в планах Гуанъяо и в его сердце.       Поразившись, как он не пришел к этому раньше, глава Цзинь посмотрел на ребенка в своих руках уже совсем иначе. Тем временем Цзинь Лин уже спал без задних ног, вероятно измученный ночными кошмарами. Гуанъяо осторожно поднялся с кровати и снова сел за стол.Стоит все же покончить с делами сейчас, тогда завтра можно будет сходить с А-Лином на прогулку (и выгнать служанок, которые оставили малыша одного на ночь). Мирное посапывание племянника успокаивало и помогало сосредоточиться, или же дело было в наступившей тишине?..       Малыш А-Сун теперь спал крепко.