hygge

      Изуку не знает, куда себя деть. Изуку сомневается, и тревога затуманивает зеленый взгляд, превращая изумрудный цвет радужки в болотистый. Изуку ходит с места на место — переступает по серым плиткам офиса, жмется по углам, если кто-то идет навстречу, и бормочет под нос что-то, напоминающее «простите»; у него трясутся руки, взгляд какой-то дикий, загнанный. А на спине словно что-то сидит, потому что, сколько не силится, Изуку не может поднять голову и распрямить позвоночник. Как же он жалок.       Он с трудом отвечает на вопросы, у него заплетается язык. Даже если это слова восхищения: «О, ты же Деку! Да ты почти знаменитость! Удачной работы!» — от коллег, он только кивает и пытается занять себя чем-то, чтобы сделать вид, будто его эти комплименты не взволновали. Хотя это не волнение, и тем более не обольщенное волнение, а гребанная тревожность. «Они меня ненавидят. Они думают, что мне здесь не место, и что Юэй — это огромный детский сад. Что они хотели сказать, так это: «Не задавайся, ты еще ничего из себя не представляешь», — снова и снова думает Изуку. В сотый раз достает смартфон, просматривает соцсети, пролистывает недавние сообщения, лишь бы куда-то деть глаза, лишь бы спрятаться.       Лишь бы этот день закончился. И следующий.       И все дни до тех пор, пока Изуку не откроет собственное агентство. Можно все их бросить в корзину и удалить?       Первый день в офисе — это кошмар. Первая неделя тоже, потому что она похожа на растянувшийся кошмар. Один рабочий день тут — это вечность. Рабочая неделя равна миллионам лет скитаний по чистилищу.       У Изуку сушит в горле, когда он сидит за своим столом и пытается что-то распланировать. Стук клавиш, скрип ручек, шепот грифеля. Изуку пусто смотрит на пачку бумажной работы, которую никто не учил его заполнять. Он услышал примерный план своей работы на ближайший месяц, но так получилось, что из-за волнения пропустил мимо ушей где-то половину собрания. Ему страшно, что он неправильно выбрал агентство. Как он сможет здесь оставаться, если банально не может ни с кем заговорить?       Вскоре начинает болеть голова. Сгорбленная спина дает о себе знать. От недостатка воздуха перекрывает ход мыслей.       Ему становится легче дышать, лишь когда они выходят на задания. Не потому, что приходится идти через небольшой садик перед агентством и здороваться с приветливыми старушками — не только поэтому. На заданиях Изуку знает свое место. В них он может преуспеть.       Вот только сможет ли он с их помощью стать величайшим героем? Геройство — это всегда геройство. Но в том агентстве, куда пошел работать Изуку, нет никого, кто бы был выше двадцатого места в рейтинге героев. Для многих это бы показалось весьма и весьма престижным, но не для Изуку.       Ведь он наследник Всемогущего. А Всемогущий всегда был первым. Значит, Мидория тоже обязан быть Символом Мира. Вернее, не обязан. Это то, чего он хочет.       Верно же?       Изуку так часто над этим размышляет, что боится, как бы такие мысли в решающий момент не помешали его работе.       Когда ты ступаешь на первую ступеньку, тебе легко, потому что на непривычное движение тело отзывается с интересом и энергией, но, когда потом нужно идти в гору, снова и снова переставлять ступни — это становится рутиной, тело устает, потеет и постепенно слабеет.       Юэй была для Мидории первой ступенькой.       Тут все совсем по-другому, чем на практике в Юэй. В Юэй Изуку постоянно находился в окружении топовых героев, которые тут и там готовы были ему помочь. Кого выбрать в качестве куратора, в какое пойти агентство, что делать, к кому подойти.       Но Изуку решил, что слишком часто полагался на других. И он не имеет права и дальше идти, сидя на чужих плечах, если собрался стать Символом Мира. Символ Мира не должен опираться на других, потому что создан для того, чтобы на него опирались.       Тогда Изуку вспоминает истощенную форму Всемогущего, его беспомощность, его состояние после ухода на пенсию. Изуку вспоминает, как однажды наткнулся на своего кумира в истерике. Это было на втором году обучения. Мидория хотел спросить что-то, но услышал за дверью всхлипы, тут же вбежал и увидел плачущего Всемогущего. Град слез, обволакивающий выступающие скулы; покрасневшие мешки под глазами, срывающийся голос и причитания: «Я больше не могу никого защитить. Я бесполезен». Сотрясающееся от рыданий тощее тело.       Однако Всемогущий не выглядел жалко. Он выглядел…грустно.       Поэтому Изуку так много всего нужно сделать. Ему нужно идти с самого начала, с самого подножья. Набрать силы, чтобы стать для всех щитом.       «Только вот что это сейчас? Что за жалкий щенок, который сдерживает слезы, сидя за бумагами? За обычными гребанными бумагами? Как он сможет защитить мир?» — кричат голоса в голове, и Изуку кажется, что это предыдущие владельцы Один За Всех.       Ему нужно услышать от себя «не сдавайся», или те заветные слова: «Ты можешь стать героем». Или вспомнить, как последние два года стоял на пьедестале с золотой медалью по окончании спортивного фестиваля. Слова его друзей. О том, как они им восхищаются и как стараются быть похожими на него.       Но сейчас Изуку слышит лишь то, что слышал первые четырнадцать лет своей жизни. Что он бесполезный и слабый. Ему тут не место. Он ничего не сможет. Его близкие ошибаются. Они не видят его настоящего — а настоящий он — это трус, который боится сходить на кухню за кофе, если там есть кто-то еще.       Потому что… кто он? Изуку снова и снова спрашивает себя и теряется. Ему просто везло. И вот теперь это везение закончится, и он останется позади.       Будто не было стычек с Лигой Злодеев, будто он не был свидетелем Битвы при Камино. Будто остался лишь грузовой поезд вины и ответственности на плечах.       И вся эта вина и ответственность выплывают из его мечты? Неужели, так будет всегда?       Он хочет написать Шото, но боится лишний раз того беспокоить. В конце концов, Шото тоже на работе. И еще Тодороки не знает, что у Изуку небольшая, совсем-совсем небольшая и незаметная социофобия. И что тревожность пытается создать черную дыру в его желудке.       Изуку не заслуживает всех тех людей, которые его окружают, если позволяет себе быть жертвой этих мелочей. Всемогущий отдал ему свою силу, свое бремя. Друзья и учителя поддерживали его все эти годы. Мама… А он, будучи баловнем судьбы, страдает от такой ерунды. И не может с ней справиться.       Он ничего этого не заслуживает. Надо было уступить место более амбициозным людям. Тем, у кого более реалистичная цель. Надо было отдать причуду Мирио.       У него так сильно болит голова.       На перерыве звонит Всемогущий, спрашивает о положении дел, но Изуку отвечает с трудом, будто идет по острым иглам и жмурится с каждым шагом-словом. Он не знает, о чем безопасно говорить. Как не взволновать Всемогущего? Как его не разочаровать? Как спрятать свою неуверенность и свои настоящие проблемы?       Вместо того, чтобы сказать о том, что не может ни с кем сойтись или нормально поговорить, Изуку говорит о том, что до офиса долго ехать. Вместо того, чтобы сказать о том, что все здесь друг друга знают, а он полноценный пришелец, Изуку говорит о дрянном кофе, который нашел в ближайшем магазине. Вместо того, чтобы упомянуть о своей неуверенности, о своей внутренней битве, о том, что он не считает себя полноценным героем и боится, что у него нет будущего, Изуку рассказывает о том, как Шото довез его сегодня до работы.       Куда ставить посуду? Какими шкафчиками можно пользоваться? А спрашивать в сотый раз неудобно. Все заняты. Он только мешается.       Это пугает. А от страха отключается все. В том числе голова.       Которая так нещадно болит.       Так что он просто ставит кружку на рабочий стол рядом с неразобранными коробками. Ему улыбается лицо кукольное Всемогущего, но от этого не легче.       Оно будто напоминает ему о хаосе в голове.       Сейчас он сожмется. Как от причуды Компресса.       Голова. Голова. Голова.       Если выпадает момент, и Изуку ест вместе с коллегой, то ест тихо. А потом заходит кто-то еще, и другие коллеги начинают между собой переговариваться. Изуку чувствует себя призраком. Он все сильнее вжимается в плечи и пытается быть как можно тише.       Ему так тревожно и так одиноко, будто его забросили в совершенно другую реальность. Где нет Всемогущего, где нет Шото, где нет ни одного дружелюбного лица. В смысле все в офисе достаточно дружелюбные, но это не то.       Мидория не знает, к кому подойти.       Голова болит, и все еще так тяжело дышать.

***

      Шото прекрасно понимает, что с Изуку что-то не так. Его парень приходит с искривленной нервной улыбкой, руки подрагивают, нет, дрожат, а еще он кажется таким маленьким, будто сантиметров пять убавил в росте. Изуку расстроен, тревожен, но Шото не понимает. Если бы что-то случилось с их близкими, Шото бы узнал, верно?       Изуку ведет себя так, будто все нормально. Пытается.        — Что на ужин?        — Серая рубашка в стирке?        — Я давно не видел запасной костюм… я не отдавал его в химчистку, а, Шото?       Шото думал, что после нескольких дней в агентстве Изуку будет не остановить. Что он будет пытаться переработать, что Шото придется звонить начальству и насильно забирать его оттуда, что будет попадать в переплеты. Всемогущий тоже так думал. Всемогущий говорил об этом с Шото. Просто Изуку об этом не знает.       Но вышло… мирно. Слишком мирно, слишком тихо. Иногда Шото казалось, что Мидория возвращался даже слишком поспешно.       Он не говорил о работе. Не бормотал безостановочно, не бурчал, как ему свойственно с блеском в глазах, в который Шото когда-то влюбился. Нет, он смотрел в стену.       Не скакал по дому, как ребенок, лишь едва клевал Тодороки в щеку, вернувшись; ронял палочки во время еды и молчаливо шел спать, без интереса пролистывая геройские журналы.       Вроде бы, он не заболел. Шото измерил температуру поцелуем в лоб.       Пока Изуку не видит, Шото под столом строчит Урараке. Она без понятия, но предлагает приехать оценить обстановку. Она лучше разбирается в тонкостях чувств. Но у нее много дел и время выпадет нескоро, поэтому Шото решает перейти к крайним мерам.       Решает написать Бакуго. Он не то чтобы декувед, но знает Мидорию дольше всех. И знает его привычки. Возможно, это что-то из прошлого Деку.       Шото повезло, что Бакуго стал если не мягче, то хотя бы терпимее, взрослее и человечнее. Он немного молчит, прочитав сообщение, а потом пишет, что Деку — гребанный комок нервов и что не может нормально общаться с людьми.       Шото не понимает. Анатомически говоря, каждый человек — комок нервов. К тому же, Изуку один из самых общительных людей, которых Шото знает. С чего бы Бакуго так говорить?       Поэтому он переспрашивает. Бакуго ворчит что-то про то, что Тодороки холодный и бесчеловечный ублюдок, который провел всю свою жизнь в бункере с порнухой, и объясняет, что делать.

***

       — Изуку?       — М? — Мидория вяло и рассеяно отрывается от экрана ноутбука.       — Ты занят?       Изуку наконец поднимает на него глаза, и Шото кажется, что он видит в них мольбу о помощи. Мидория не умеет звать на помощь сам. Никак. Лишь глазами. Глубоким тайным озером внутри глаз.        — Да не особо. Нужна помощь?        — Хотел с тобой посидеть.        — А, ну, тогда я сейчас кое-что доделаю…        — Это срочно надо доделать?        Изуку прикусывает губу. Нет. Не срочно. На самом деле, он ничего не делает. Просто рыскает по сайтам, пытаясь узнать больше, пытаясь лучше понять, что ему делать, как себя вести. Как-нибудь убедить себя в том, что все под контролем.        — Ладно, — тяжело выдыхает он. Встает из-за компьютерного стола и потягивается. — Ну что?       Тодороки внимательно наблюдает за своим парнем разноцветными глазами, потом говорит:        — Переодевайся.        Изуку замирает на пару секунд, потом выдает:        — Когда ты говорил, что хочешь провести со мной время, ты имел в виду… ролевые игры?       Шото не знает, что его больше удивляет — то, что эта идея вообще пришла Изуку в голову, или факт, что его парень, его скромный и мягкий парень, при этом даже не покраснел. Поэтому он делает себе заметку на будущее. А сегодня ничего такого.        — Нет, я тут просто откопал твою старую пижаму.        — Что за пижама? — настороженно переспрашивает Изуку. Почти все его детские вещи так или иначе отсылают ко Всемогущему, а сейчас… сейчас у Изуку кризис и он как-то… не хочет его видеть. Не хочет видеть Всемогущего как бывшего Символа Мира, коим сам вскоре должен стать.       — С пингвинами, — возможно, Мидория слишком заметно расслабляется, но это не так важно.        — А зачем?        — Просто… Давай я просто буду делать, а ты посидишь и помолчишь?

***

      Изуку привык к тяжелому чувству в плечах. И к узлу в животе. И к кишащим в голове тревожным мыслям. Мидория лучше многих знаком с тревожностью, но в последние годы вместе тревожность слабла. Когда ты уже столкнулся с большей частью ужасающих сценариев из своей головы, страхов становится меньше.       Но теперь тревожность всплыла, поэтому Изуку неуютно в своем теле. Оно вечно напряжено.       Когда Изуку надевает свою старую пижаму под пристальным взглядом Шото, напряжение в мышцах чуть-чуть тает. Мягкая растянутая ткань, впитавшая в себя запах родного дома, действует как успокоительное. Мидория тянет себе на лицо ворот и вдыхает аромат. Приятно.       Затем Шото усаживает Изуку на диван, обкладывает подушками и пледами. Изуку уже и забыл, что у них есть такой удобный диван и столько много пледов. Он послушно кутается в них и начинает наблюдать за Тодороки с любопытством, когда тот исчезает на кухне. Над ним мигают теплым светом гирлянды, растянутые, как паутины, в воздухе и по кромке каждого шкафа.       Изуку выглядит как ребенок перед рождеством. Из комка одеял и наваленных тут и там подушек торчит его курчавая голова. И огоньки вокруг.       Ему становится уютно, и он разрешает себе ослабить поток мыслей.       Но с первого раза не получается.

***

      Шото и не представлял, что на свете существует столько горячих напитков. Он варит что-то в маленькой кастрюльке под четкие инструкции Бакуго, кричащего через видеозвонок.        — Кто ж так готовит, ублюдок?!       Шото терпит, потому что в итоге и правда выходит достойно. Очень даже достойно. Можно будет в следующий раз не стебаться над Бакуго — заслужил.       Шото переливает облепиховую настойку из кастрюльки в их любимые кружки. Кидает что-то милое сверху, чтобы украсить, ставит на поднос. Взмахом руки подогревает пирог и несет в гостиную.       Изуку распахивает глаза из полудремы.        — Чем пахнет?        — Облепиховый чай и яблочный пирог.        — По какому поводу? — парень мило щурится.        Шото не отвечает и просто ставит на кофейный столик поднос. Усаживается рядом и включает широкий телевизор.        — Что будем смотреть? — спрашивает Тодороки. — Что-то по…        — Только не по Всемогущему… — быстро отрезает Изуку прежде чем спохватывается. — В смысле… наверное, ты уже устал смотреть про него, да про него. Что хочешь ты?       Шото пожимает плечами. Ему хочется посмотреть какой-нибудь мультик. Чуть порывшись по нетфликсу, он останавливается на «Хильде». Потом со своего места бросает язычки пламени, чтобы зажечь свечи, а рядом Мидория неодобрительно цыкает, потому что не безопасно бросаться огнем.       Шото заползает в плед и прижимается к своему парню, нежно обнимая его за плечи. Изуку с некоторым сомнением прижимается в ответ, словно боится, что Шото в любую секунду отодвинется.       Приглушенный свет успокаивает. Как и пряный чай, и тепло любимого человека прямо под боком. Шото иногда кажется, что он умеет мурчать.       Он умеет мурчать рядом с Изуку. Ласково теребит его плечи, и Мидория вздыхает. Тодороки замечает, как они напряжены.        — Может, размять? — по веснушчатому лицу расплываются облегчение и улыбка, и мультик уходит на второй план, потому что Мидория чувствует себя самым счастливым человеком на свете, ведь, боги, сколько дней его уже мучат эти плечи, а Тодороки рад помочь. Он активирует причуду и старается нагреть чужую кожу, чтобы было приятнее.       За окном осень. Темно. Прохладно. Сыро и постоянно льет дождь.       Изуку смелее облокачивается на Тодороки, почти залезает ему на колени. И они сидят так дальше, посматривая мультик.        Пока одна серия сменяется другой, Мидория будто собирается с духом и спрашивает:        — Почему ты это устроил?       Судя по его тону, лучше не уворачиваться от ответа.       — Мне показалось, тебе нужна поддержка.       — Я в порядке, — мягко, но со сталью в голосе бормочет Изуку.       Шото приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы произнести тихое:        — Не верю, — на это Мидория молчит. — Прости, Изуку, но сейчас, когда ты говоришь, что в порядке, я тебе не верю.       Шото не видит его лица, только растрепанную макушку, в которую зарывается подбородком. Но недавно размятые плечи начинают подрагивать, и Тодороки понимает, что Изуку начинает всхлипывать.       По экрану несутся открывающие титры.       Шото крепче прижимает к себе Изуку и ждет, когда он заговорит. Целует его в макушку.       Мидория прижимает ладонями чужие руки, будто боится, что Тодороки их отнимет, пусть Тодороки и недвижим.        — Я боюсь, что не справлюсь , — пытается начать он, но постоянно спотыкается и подбирает нужные слова. Ему кажется, как не произнеси, прозвучит глупо. — Со всем этим. Ну, знаешь... Символ Мира... Защитник. Сейчас я веду себя так глупо, так трусливо. И что дальше? Вдруг все это фарс? Вдруг все ошиблись?... Вдруг я ошибся в том, кем хочу стать? И вдруг на самом деле я не могу изменить себя...        — Тебе тяжело, — понимает Тодороки. Изуку всхлипывает. — Тяжелее, чем то, с чем сталкиваемся мы. Мы, то есть я, Урарака и прочие, хотим попросту быть достойными и сильными героями. Это абстрактно, но вполне ожидаемо. И у нас есть свои недостатки, просто… они другие. Наши слабые стороны. Важнее то, как ты сможешь их перебороть. Не бери на себя так много. Для начала — ты не один, — Шото чувствует, как по его рукаву стекает слеза. — Или даже если тебе кажется, что ты один, что на тебе одном висит столько всего, вспомни прошлого себя или представь будущего и думай, что делаешь это ради него. Что когда-то это все пройдет, как проходило раньше. Когда-нибудь ты пересилишь это.       Шото все еще не умеет успокаивать людей или грамотно говорить о чувствах, но он пытается, потому что некоторое относится к нему самому.       Он вспоминает свой первый месяц в Юэй. Свою отчужденность и холодность. Он был так зол, мелочен, несчастен и мстителен. У того Тодороки ничего не было, лишь холодная жажда чего-то бессмысленного.       Ему трудно было меняться. Трудно было принимать свой огонь, практически с нуля учиться его использовать.       Еще труднее было общаться. И иногда он боялся, что Мидория и остальные решат, что он не стоит внимания, но… но теперь Тодороки смотрит в прошлое и понимает, что он прошел уже столько шагов; такой огромный путь.       Иногда он был один. Иногда он был так одинок, что обе его стороны изнутри превращались в лед. Ему было холодно, он не хотел есть, много спал и никогда не думал о будущем. Он ни о чем не думал, кроме прошлых шрамов и будущих адских тренировок.       Шото поворачивает к себе лицо Изуку — заплаканное, с расцветшими от слез зеленью глазами — и мягко утягивает его в поцелуй, приобнимая за талию. Тодороки чувствует, как слезы Мидории текут по его собственным щекам, как они стекают в их поцелуй и растворяются на сплетенных языках.       Изуку тает. Он расслабляется, обнимает лицо Шото ладонями, целует его, будто это нужнее всего на свете.       И потом устает. От слез, от извечного стресса, от откровений. Поэтому отстраняется. Шото все понимает.       Он позволяет Изуку поудобнее на нем устроиться и накрывает его одеялом. Мидория еще не спит, но мирно прикрывает глаза.       Включается следующая серия. Боковым зрением Шото замечает, что у Изуку больше не трясутся руки.       Тодороки досматривает сезон, потом прохладным ветерком задувает свечи, поудобнее перекладывает Изуку в своих объятьях и засыпает.