На грани.

В мире, где без денег, твоё существование невозможно, мой отец еще с малых лет начал интересоваться бизнесом. В те времена, все было намного надежнее, чем сейчас. Его первый доход составлял 2 доллара. Довольно-таки много для мальчика, которому только исполнилось семь лет. Как рассказывал мой отец, он засиживался в библиотеках до их закрытия, изучая расчеты, проводя собственные исследования, прослеживая статистики. Сейчас ему пятьдесят девять лет. И его компания на грани банкротства. Я узнала об этом совсем недавно, а три месяца назад у моей мамы выявили туберкулез. Эта новость была ошеломительной для нас, ведь если бы не её приступ, мама бы молчала еще долго. Она думала, что справится сама, ссылаясь на то, что эта обычная болезнь, типа простуды или ангины. Узнав об её болезни, я прибывала в огромном шоковом состоянии несколько дней. Отец продал все свои акции, чтобы накопить достаточную сумму на лекарства. Стал больше времени уделять ей, забывая о своей компании. Он говорил, что у него незначительные проблемы, но обернулось все банкротством. Болезнь развивалась по часам, и врачи просто не успевали давать точные прогнозы. Времени оставалось все меньше. На некоторое время мы даже смирились с тем, что её скоро не станет, некоторые родственники звонили, выражая соболезнования, словно она уже умерла. Все были готовы к этому, но не я. Собрать деньги все же удалось. На первое время их хватало, мы даже вздохнули с облегчением, пока нам не сказали, что мы задолжали огромные деньги серьезным людям. Как оказалось, папа связался с плохими людьми, взял в займы пару зеленых, а проценты росли с каждым днем. Наша кредитная история была настолько ужасна, что никакой банк не мог одолжить нам нужную сумму. Маму прооперировали удачно, поэтому мы не такие уж и неудачники, как показывала нам жизнь всё это время. Её стабильное состояние радовало нас некоторое время, пока нам вновь не сообщили, что нужны будут дорогие лекарства, сеансы массажа и долгое время в больнице. Нам срочно нужны были деньги на наше дальнейшие существование, лекарства для мамы, мою учебу и питание. Денег катастрофически не хватало, мы стали сильно экономить, отказывать себе в развлечениях, продали кучу драгоценностей, но денег все равно было мало. Папа задолжал всем нашим знакомым, просить денег было попросту не у кого, а моей зарплаты уже не хватало. Мне пришлось отказаться от учебы на год, чтобы усердно работать. Учиться в колледже на журналиста, работать у Моники и подрабатывать еще на каких-то форумах было проблематично. Тем более после того, как я стала работать на Монику. С тех пор все изменилось. *** Утро выдалось катастрофически дождливым. Но это нормально для города, в котором я живу. Здесь всегда так. Пасмурную погоду я вижу чаще, чем нормальную еду на моем столе. Отныне приходится «баловать» себя лапшой быстрого приготовления, а иногда и вовсе голодать. Но я не падаю духом и верю, что все пройдет. Верю, что я заработаю, наконец, достаточную сумму, чтобы моя мама осталась жива, а мой отец не свихнулся. С неохотой встаю с кровати и иду в ванную комнату. Нужно привести себя в порядок. Нельзя появляться на работе в таком виде, иначе Андерсон убьет меня. Моника уже как-то говорила, что именно от работников зависит репутация нашей компании. «Твой внешний вид говорит о тебе намного больше, чем ты думаешь» — любимая фраза моей начальницы. «Я никогда не возьму на работу девушку, которая не сможет отличить краплак от бордового цвета» — говорила она. Возможно, кому-то Моника и покажется глупой блондинкой, которую волнует только внешний вид, но этот стереотип она благополучно и весьма удачливо разрушает на протяжении пяти лет. С тех пор, как журнал «За чашкой кофе» взлетел, Моника считается одной из самых успешных женщин во всем мире. Я возвращаюсь в реальность, когда вижу своё отражение в зеркале. Ткань спадает с меня, и я внимательно осматриваю очертания своего бездушного тела. Когда я последний раз питалась нормально? Когда последний раз улыбалась? Неужели положительные эмоции вовсю покинули меня? Подхожу ближе к зеркалу и вижу девушку совсем не меня не похожую. Словно её поменяли. Те же русые волосы, безжизненные губы, которые давно потеряли свой алый оттенок, глаза цвета, благородного янтаря, тоже безжизненные. Во мне будто все потускнело. Не только мое тело, но и мое состояние сейчас потеряло жизнь, во мне все стало таким некрасивым, отвратительным, бездушным и серым. Хочется до блеска оттереть свое тело, чтобы придать ему жизнь. Залезаю в ванную, пытаюсь удержаться на ногах и регулирую воду до нужной мне температуры. По телу стекают капли горячей воды. Тело кажется таким тяжелым, а вода будто сдавливает меня, от чего я чувствую, что скоро упаду. Но мне нельзя. Я должна держаться. Для себя, для семьи. Я слышу, как дверь хлопнула и понимаю, что пришел Лукас. Смываю с себя последние остатки пены, выхожу из-под горячих струй, обматываюсь полотенцем и медленно, шаркая ногами, иду навстречу к своему пьяному брату. — Лукас? — срывается с моих уст, когда я вижу глаза, которые бегают по моей квартире, — ты вновь напился. Порванная рубашка, следы засохшей грязи и крови на его щеке. Он стоит передо мной, словно мальчишка, который подрался на школьном дворе, защищая честь девушки или кого-то еще. Но на самом деле все было не так. Никого он не защищал, более того, я была уверена в том, что это он начал драку. — Эту банку пива я отобрал у какого-то малолетки. А он мне вмазал за это, сечешь? — Он тряснул передо мной напитком, из-за которого подрался с мальчиком и довольно сделал глоток. — Зачем ты сделал это? В моем голосе нет тона осуждения. Я просто интересуюсь, словно наблюдаю за этой картиной со стороны. — Нужно делиться! Разве не ты учила младшего брата этому, а? Нужно делиться всегда и со всеми! — взмахнул он руками и подошел ко мне ближе, — Нужно отдавать то, что можешь нуждающимся. А я нуждающийся! Лукас был моим младшим братом. Я старше его лишь на два года, но иногда мне кажется, что на десять лет. В свои восемнадцать, я мечтала поскорее окончить школу и подать документы в колледж, но у него были другие планы на жизнь. Я всегда считала, что недостаток нашей семьи — это Лукас и без него, конечно же, все стало бы намного лучше, но так считала только я. Всем родителям свойственно такое. Я про то, что они любят своих детей, не желая видеть их недостатки, закрывая глаза на агрессию, тупость и отсутствие мозгов. Иначе я отказываюсь понимать, зачем мои родители на восемнадцатилетие моего горе-брата подарили ему новенькую тачку. Отец всегда говорил, что он похож на его отчима. И когда он умер, Лукас был назван именно в его честь. В честь человека, который воспитал моего отца и вырастил в нем личность. Лукасу, конечно же, как и многим подросткам не нравилось его имя. Ему казалось, что испанские корни его не красят и делают из него смазливого мальчика, поэтому он всегда хотел казаться жестче. — Приди в себя, — цокнула я. Его возбужденные глаза пугали меня, но я знала, что алкоголь никогда не способен затмить разум моего брата. Он умный и сообразительный, по крайней мере, я на это надеялась. — Осуждаешь меня?! Я молчала. — Осуждаешь?! Расстояние между нами сократилось. Теперь он был настолько близок, что при желании мог ударить меня бутылкой по голове, и я упала бы мгновенно. Но он этого не сделал. Рука Лукаса дотронулась до моих плеч, а глаза все также как и у воришки бегали из одного угла в другой. Он так и не смог взглянуть на меня, когда как я изучала каждое его действие, пытаясь прочесть то, о чем он сейчас думает. — Я отмечал, — грубо проговорил он, тем самым отойдя от меня. — Неделю? — робко поинтересовалась я. Я никогда не любила, когда Лукас пьет. Я ни то, что не любила, я не понимала его поведения. В такие трудные для нашей семьи времена, каждый пытался что-то сделать, кроме него. Он также разгульно живет, меняя девушек, как перчатки, тратит кучу денег на клубы и на дешевое наслаждение. И ему нормально. Его не волнует ни семья, ни проблемы, которые постигли нас. Он сам по себе. Словно он просто живет здесь, как сосед, только ест ту же еду, что и мы, и тратит мои деньги. — У меня больше нет средств, чтобы обеспечивать твои тусовки. Ты обещал мне измениться, ты сказал, что устроишься на работу, чтобы помогать мне! — обвинения обрушились на Лукаса настолько внезапно, что он пошатнулся и долго думал, что может ответить на мои слова. — Мне звонил Уолкер и сказал, что ты еще ни разу не выходил на смену в магазин. Это единственные наши друзья, которые все еще доверяют нам и ты даже здесь умудрился накосячить. Отец Уолкера любезно предоставил тебе работу в магазине, куда ты можешь ходить после школы, но ты ни разу не появился у него. — Мой тон стал более ровным. Я старалась успокоиться и не наезжать на брата, хотя мне безумно хотелось убить его за такое поведение. Мне не нравилось его безразличие. Словно то, что произошло с нами его вовсе и не коснулось, будто он не видит то, что нам нечего есть, нечего надеть и не на что жить. — Сказала бы, что я не собираюсь работать на такого говнюка, как он. — Я ответила, что ты выйдешь на работу сегодня же, — во мне бушевал ураган злости, который я устала сдерживать в себе, — и ты выйдешь сегодня же! Они платят хорошие деньги, а нам нужны деньги. Мой организм устал жевать невкусную лапшу, и я хочу что-нибудь нормальное и вкусное. — Я не должен зарабатывать ради твоего набитого живота, — Лукас надул губы, как маленький ребенок. — Да, не должен. Но на этом этапе жизни у тебя больше нет другого выбора. Ты тоже член нашей семьи. И ты стараешься не только для моего набитого живота, но и для своего набитого живота тоже. — Я перевела дыхание для того, чтобы обрушиться на него с новой силой. — И ты сейчас же пойдешь и примешь в душ, а после укатишь на свою работу. Иначе, если я соберусь продавать твою машину, а я это сделаю, то не ной и не проси у меня этого не делать. Или ты работаешь и приносишь деньги в копилку нашей семьи, или я продаю твою машину за кругленькую сумму, ясно? Я толкнула брата в бок, уходя в свою комнату. Меня крайне бесило то, что без моих слов он не может сделать ничего стоящего. Но я знала, что после моего шантажа, он задумается и все же согласится выйти на работу. Лукас не может по-другому. Он медленно начнет понимать, что у нас нет денег на его развлечения. Если он хочет жить также, как и сейчас, ни о чем не думая и тратя деньги, то ему придется согласиться на эту работу. Однако у меня тоже были проблемы со своей работой. В последние время она не доставляла мне радости. Я приходила, что-то делала, кому-то помогала, но мои мысли были далеки от этого. Я ходила, как робот, запрограммированный на все отвечать «да», чтобы хоть как-то отвлечься от той мысли, что нам скоро нечего будет есть. Сегодня я должна была оплатить счета за квартиру, но я уже сообщила хозяйке, что мы больше не сможем жить здесь. У меня нет больше средств, чтобы оплачивать сумму, которую она мне предложила год ранее. Я понимаю, что это дешево, но все деньги уходят на лекарства для матери и на лечение в Нью-Йорке. Я журналист. Писать статьи, брать интервью – это моя отдушина, но сейчас это не так. Уже как три месяца в журналах не светили моим именем. Мои статьи оказались слишком скучны для Моники, и она погрозилась уволить меня, если я не напишу что-нибудь стоящее. Моя начальница не любила, когда мы выносили свои проблемы из дома на работу, считала это чем-то неправильным. «На работе думайте только о работе» – твердила она на каждом совещании. Я все еще числилась в колледже, но для студентов нормально устраиваться на работу после первых двух курсов. Я выиграла это место не случайно и не случайно попала именно в то издание, в которое мечтала попасть уже давно. Мой талант и рвение к большему сделали это со мной, позволили стать частью большего мира. Однако как же быстро мы меняем наше мнение, увидев кухню изнутри. Сегодня я вновь опоздала туда. В последнее время я чувствую, что график работы создавали для кого-то другого, но не для меня. Пунктуальность — это одна из черт хорошего журналиста, но что делать, если в твоей голове миллион мыслей, а работа, которая некогда приносила радость, стала самой нелюбимой? Я чувствую, как я охладела к своему делу, чувствую, что найду еще один повод лишь бы не сесть за написание статьи. Раньше у меня никогда такого не было. Выражать мысли через буквы — это то, чем я занималась чуть ли не с пяти лет. Сначала личные дневники, потом школьные анкеты, в старших глаза школьная газета, которую обычно никто и не читал, после студенческий журнал со всеми скучными новостями. И только через несколько лет мне удалось добиться места в самом узнаваемом и модном журнале, который, наверное, читали все. Если я уволюсь, хоть на секунды задумаюсь о своем счастье, то мир вокруг меня рухнет. Моя мама умрет, а отец свихнется, мой брат, которого я заставляю идти на работу, сопьется окончательно. Разве я могу так эгоистично поступать? — Оливия, — окликнула меня секретарша Моники. Смотреть на стены офиса, который когда-то казался мечтой, было уже тошно. Если раньше эти коридоры, стены, люди вдохновляли меня, то сейчас лишь давили. — Да? — рассеянно спросила я. — Моника Андерсон уже ожидает тебя в своем кабинете, — как всегда лучезарная улыбка Пейдж, секретарши моей начальницы, за которой скрывается зависть и радость за очередной мой провал. В такой индустрии редко, когда за тебя хоть кто-то радуется. *** Моя мама твердила мне, что если судьба подбрасывает тебе трудности, то она уверена, что я их преодолею. И я верила до тех пор, пока не случилось то, что перевернуло мою жизнь. В детстве, пока я пыталась научиться кататься на велосипеде, я много раз падала, отчего драла себе коленки. Но каждый раз я встала вновь и садилась за велосипед. Я верила, что настанет день, и я сумею приручить его. Ведь судьба лишь подкидывает трудности, которые я обязательно преодолею. В школе я сдавала экзамены. Учителя твердили в начале года, что мы все сдадим, главное – готовиться. И я готовилась, чтобы в конце учебной четверти я не сошла с ума. Перед экзаменами нам читали инструктаж, где я вновь услышала фразу «Экзамены – это лишь испытание, которое вы должны преодолеть». И я преодолела. В университете многочисленные курсовые, защита проектной работы и прочая ересь. Было трудно. Труднее, чем в школе, труднее, чем учиться кататься на велосипеде, но я старалась. Когда судьба играется жизнью твоих родных, оставляя меня и их на грани – это не испытание. Это пытка. Самая настоящая и самая ужасная пытка. Все мои «испытания», которые я прошла на протяжении своей жизни — это ничто по сравнению с тем, какой дикий ужас происходит сейчас. Мне не на что жить, не на что содержать маму, не на что оплачивать тусовки своего брата, и я не в силах поддерживать своего отца, потому что мне самой нужна поддержка. Я сама на грани того, чтобы умереть, но должна держаться. Ради себя, ради своей семьи, ради прекрасного будущего. Сложно думать о том, что у тебя все будет хорошо, когда перед тобой стоит твоя недовольная начальница. Сложно вообще соображать, потому что все, что происходит сейчас — это твоё «очередное» тошнотворное испытание. — Ты вновь опоздала, Оливия, — спокойный и ровный голос Моники заставляет меня еще сильнее съезжаться. Да, я вновь, черт возьми, опоздала. И у меня нет никакого нормального оправдания. Рассказать правду? В чем толк твоей правды, если «на работе ты должна думать только о работе»? — Простите… — я растягивала гласную букву «е» специально, чтобы придумать что-то путное, но в голову ничего не лезло. Абсолютно. — Я…я... Больше такого не повторится, я вам обещаю. Сколько раз я ей врала о том, что «больше не повторится»? Наверное, столько же, сколько Лукас врет о том, что он не пьян. — Довольно, Оливия. — Строго отрезает Андерсон. — График работы составлен для всех. Ты должна быть пунктуальной и четко следить за своим временем. И она была права. В тысячный раз она была права, но я ничего не могла поделать с этим. Мне ничего не оставалась, как нервно сжимать подол своего платья. Я ждала, когда она скажет мне, что я уволена. После этого последовала бы череда неприятных событий. Например, Моника была бы обязана сообщить об этом администрации моего колледжа, они в свою очередь опубликовали бы новый конкурс из-за чего новость о том, что меня уволили, разлетелась бы по всему колледжу. Тогда я останусь без работы. Соответственно, без денег. Без всего этого мы не сможем покупать моей маме лекарства, обеспечивать её проживание в лучшей клинике Нью-Йорка. Без всего этого моя жизнь рухнет. — Но я хочу поговорить о другом. Прошло два месяца. Ты все еще не показала статью, над которой ты, как говорила ранее, работаешь. Когда я смогу ознакомиться с материалом? Я вновь влипла. Моника сидела передо мной, ожидая того, что я что-то скажу в ответ её реплике, но я уже не знала, как отсрочить время моей гибели. Она нервно постукивала каблуком своих туфель и резко приподнялась. Сейчас она казалась мне еще величественнее и красивее. Она была не слишком высокой, но на этих каблуках казалось выше на три головы. Золотые волосы она или собирала наверх, или вовсе распускала. Они всегда казались мне очень ухоженными, как и её лицо. Лицо моей начальницы всегда было свежее и отдохнувшее, по ней и не скажешь, что её всегда подводят такие люди, как я. Однако я практически никогда не видела того, чтобы она улыбалась, по крайней мере, на работе, по крайней мере, тогда, когда она разговаривает со мной. — Я так и думала, Оливия. Вы вновь меня разочаровываете, — процедила она. Она видела меня насквозь. Каждого здесь видела насквозь. Знала, когда мы врем, когда говорим правду. Видела, когда мы работаем, а когда нет. Моника Андерсон была страшной женщиной для многих. — У меня есть дело, которое поможет тебе финансово, — она вновь уселась за свое кресло. Я медленно подняла взор на лицо женщины, которая каким-то чудесным образом узнала о моих проблемах. — Я знаю, что у тебя проблемы, Оливия, знаю также, что они большие, но гонорар, который ты получишь, не только помогут матери и закрыть пару счетов в банке, но также помогут мне закрыть глаза на твои пропуски, опоздания и вечные «скоро будет новая статья, я вам обещаю». Это дело поможет тебе остаться на плаву, поэтому я думаю, что это выгодно даже больше не для меня, а для тебя, моя дорогая. — Какое дело? — я подняла голову выше, чтобы наконец смотреть на него не исподлобья, как обычно смотрят школьницы, когда строгий директор отчитывает их в своем кабинете. Глаза загорелись. Казалось, что тогда я была готова на все.