Аконит

      Паше было больно, так невыносимо больно, как никогда в жизни не было. Он чувствовал, как в его мягкие внутренние ткани вгрызались холодные, острые, точно металлические, стебли растений. Они раскидывали свои листья и цветки, точно многовековые деревья — кроны, по органам, отбирая животворящее тепло. От этого внутри становилось пусто, холодно, как будто ничего больше не существует, кроме искрящейся боли всех родов.       Паша никогда не думал, что это настигнет его. Всегда так: тебе кажется, что плохое обойдёт тебя стороной, потому что такое случается только с другими, но это совсем не так. Вершинин корил себя и, пожалуй, даже ненавидел, не переставая задаваться вопросом: как ему, молодому юноше, можно было влюбиться в далеко не молодого мужчину, притом погибшего? Паша ведь его ненавидел, хотел, чтобы он исчез из Пашиной жизни и никогда-никогда в ней не появлялся.       Сейчас юноша колесил с друзьями по Америке, пытался найти ответы на вопросы, решения проблем, способы вернуться к нормальной жизни, только это все почему-то упорно не хотело находиться. Вершинин постоянно думал о Костенко. Он многое переосмыслил, разобрался в мотивах мужчины, его целях, подумал о том, как самолично испортил ему жизнь, превратив её в настоящий ад. У Сергея ведь буквально за день вся жизнь рухнула. Подумать только: появляются странные, даже подозрительные молодые люди со странными вещами, сообщающие о катастрофе на станции. А он ведь был уверен, что у него всё получилось, что он задержал опасных преступников, сделал благое дело, всем помог. Благородный. Насколько ж ему было обидно, когда всё и все из его рук ускользнули, а авария произошла? Каково ему с его рвением защитить Родину, выполнить долг было понять, что он не смог? Ведь наверняка он себя корил, потому что чувствовал свою непомерную вину, мол, не уследил, не успел, не отдал нужных указаний, да много ли ещё чего. И каково ему было, когда его за измену Родине осудили? Вероятно, уверенность Костенко в том, что он действительно совершил ужасную ошибку, окрепла. А чего стоит одно только непонимание по поводу появления и исчезновения молодых людей, по поводу прибора, катастрофы, исчезновения, распада страны, того, что в принципе было услышано в тот роковой день.       Паша много об этом всем размышлял, понимая, что, вероятно, мужчина в действительности был, может, и хорошим, просто руководствовался радикальными методами. Но ведь цели-то у него были благие. Вершинину все меньше нравилось размышлять на эту тему, потому что он все больше понимал Сергея, и вслед за этим пониманием приходило отторжение неприязни к этому человеку, а затем — странное, даже пугающее, чувство привязанности, тоски по нему. Оно с каждой мыслью усиливалось, тяжелело, давило. Вскоре Паша дошёл до жгучей точки невозврата, с глубочайшим ужасом ощущая, что, пожалуй, влюблен в Костенко, что хотел бы быть с ним рядом, о многом поговорить. Он старался себя убедить, что просто проиграл своему юношескому максимализму, и никакой любви нет, просто мимолетное чувство привязанности, приправленное острым ощущением вины, однако в этом пришлось разувериться, когда Вершинин выплюнул первый цветок. Его таковым даже и назвать-то было нельзя — небольшой ещё закрытый бутончик с оборванным стеблем, перепачканный вязкой слюной и немного кровью. Это потом с невероятной мощью полезли новые: более крупные, их было всё больше, наружу пытались выбиться из тела всё чаще. Паша, как мог, скрывал эту свою болезнь от друзей, и — о, чудо! — благодаря ли их невнимательности или тому, что молодых людей волновали проблемы куда более общие и крупногабаритные, юноше успешно удавалось не попасться. Однако ему самому становилось все труднее и труднее: мысли о Сергее предательски пробирались к нему в голову с каждым днём всё чаще, и от них становилось только хуже. Вершинин по ночам украдкой покидал друзей, уходя откашляться, и ещё долго сидел или лежал в одиночестве, сжавшись в комок, захлебываясь слезами боли, обиды, неразделенных чувств и кровью, откашливаемой вместе с цветами.       Паша чуть с ума не сошёл, когда снова увидел перед собой Костенко там, в посольстве. Он даже подумал, что бредит или спит, но в чувства его быстро привёл приступ «цветочного» кашля, хоть и уже, казалось бы, привычный, однако такой мощный и порывистый, что пришлось все силы переправить на попытки его сдержать.       Вершинин даже не знал, жалел ли он, что связался с этим Костенко. Пожалуй, да, жалел. Конечно, Сергей помогал молодым людям, даже был с ними обходителен, что ли, по крайней мере, по большей части. Однако осознание того, что вот он настоящий, находящийся настолько близко, бывший таким доступным, что можно было до него дотянуться, прикоснуться к нему или даже обнять, прижимаясь всем телом, вкупе с пониманием того, что все это сделать было нельзя, заставляло Пашу чувствовать себя ещё хуже, чем было. Он уже искренне мечтал быть убитым вместе со своими друзьями там, в Припяти, принять смерть от рук своей любви. Ещё больнее юноше было оттого, что он чувствовал, сознавал — это не тот Костенко, не его. Да, может, он был добрее или, по крайней мере, не пытался причинить вред ради какой бы то ни было своей цели, выгоды или просто из мести, но всё-таки Сергей был другим, будто бы ненастоящим или пустым, точно глупая заводская бездушная кукла.

нетотнетотнетот

      Паше выть хотелось от этих мыслей. До ужаса и гула в голове было больно видеть такое знакомое, даже, пожалуй, родное лицо, столько времени вырисовываемое перед юношей в его снах, мыслях, мечтах, воспоминаниях, понимая при этом, что за ним скрывается совершенно другой человек. Тот, кто давно уже не был в Припяти, никогда не являлся бандитом с искалеченной жизнью, не стремился что-то исправить в прошлом и даже не знал Пашу, который с таким вожделением и вселенской тоской смотрел на него, чувствуя, как в груди что-то болезненно разрывается в прямом и переносном смысле. И все равно Вершинин горел от желания хотя бы прикоснуться к мужчине, почувствовать на себе касания его сильных тёплых рук, от желания получить поцелуй — долгий или короткий, нежный или грубый, единственный или один из бесконечного количества — которым бы горячо и влажно сцеловали с Пашиных губ синевато-фиолетовые лепестки и тёмную солоноватую, ещё тёплую кровь. Юноша хотел хотя бы просто прижаться к Сергею и никогда его не отпускать, ощущать касания мужчины, обжигающее дыхание, слышать приглушенное биение сердца, ощущая, что вот он, живой, однако здраво, хоть и с тоской и новой болью понимал, что не может.       Разумеется, после встречи с этим новым Костенко приступы участились, цветы стали ещё больше, дышать, думать, да и вообще жить стало в разы труднее, как и скрывать свою болезнь. Паша все чаще плакал и с каждым днем все сильнее хотел пойти к Сергею, упасть перед ним да хоть на колени и все ему рассказать, не для того, чтобы получить исцеление — нет! Паша знал, что этого никогда не случится, точно не с этим Костенко, — а чтобы хоть бы даже и умереть на руках у мужчины от болезни или от горя, а, может быть, убедить его самолично убить юношу. Впрочем, ни к чему лукавить, он уже и так его убил. Убил все то живое, человеческое, светлое, радостное, искристое, чудесное, как воспоминания из детства или даже лучше, что когда-то было в Вершинине, оставив безжизненную оболочку, набитую этими погаными цветами. Хотя Паша не дурак, он здраво понимал, что Сергей в этом не виноват. Юноша сам себя убил, возможно, руками мужчины, но все-таки сам.       С каждым днем становилось все хуже, и Вершинин уже не знал, как ему прятать цветы, которые валились из него, будто листья с деревьев поздней осенью. Юноша уже не был уверен в том, что он человек, а не чёртов палисадник. Паша ненавидел эти цветы всей душой. Когда молодые люди, благодаря всё тому же Костенко, пропади он пропадом, оказались в Москве, и Вершинину подвернулся момент получить доступ в интернет, он узнал, что цветы, которые усердно пытаются разорвать его изнутри, называются акониты. Они юноше не нравились по нескольким причинам: во-первых, казались весьма неказистыми в эстетическом плане. Вон, люди и розы выплевывают, и маки, и незабудки, и ромашки — большие и маленькие, благородные и полевые цветы всех сортов, а ему, Паше, достались какие-то куцые, непонятные, совершенно некрасивые, по его мнению, цветы. «Такими и болеть как-то даже неприлично», — думал он сам. Понимал, конечно, что вид цветов зависит не от личных предпочтений или предпочтений того, к кому обращены чувства, а от значения на языке цветов. И все же Вершинин был крайне этим недоволен — если уж умирать от такой страшной, но в каком-то даже пугающем плане отчасти эстетичной болезнью, то хоть бы погиб красиво, переплетенным с чудесными растениями, а не вот с этим недоразумением.       Про значение аконитов юноша, к слову, успел чуть-чуть прочитать, правда, совсем немного, однако этого ему хватило, потому что почти везде значилось — опасность. Нечто смертоносное, ядовитое, враг, который подобрался совсем близко. Паша подумал, что это иронично, ведь всю эту символику аконитов можно было наложить на Костенко, сопоставить с ним и, по сути, ничего бы не изменилось. Он такой же опасный и ядовитый, он — враг, подобравшийся слишком близко, враг, которого Вершинин по оплошности сам к себе подпустил и теперь отдался ему в руки, не в силах противиться.       Во-вторых, естественно, сама болезнь. Может, Паше и не нравились акониты, но он не стал бы так враждебно к ним относиться, если бы они не ассоциировались у него с неизбежно приближающейся мучительной смертью, болью и неразделенными чувствами, раздирающими изнутри похуже цветов.       В конце концов, Вершинина в этих цветах, конечно, бесило все, но особенно раздражали размеры. Ему казалось, что уж лучше было бы умирать от крупных цветов — так быстрее, меньше мучиться придется, они просто разорвут легкие, как хищная птица полёвку. Таким мелким цветам нужно больше времени на то, чтобы его убить, а страдать и так, и так пришлось бы, только в Пашином случае мучения растягиваются ввиду сравнительно небольших размеров цветов.       Юноша даже пожалел, что вдруг неожиданно очнулся в две тысячи девятнадцатом. Во-первых, его глодало чувство вины за то, что он без вести пропал, оставил друзей один на один разбираться с незнакомым им миром. Во-вторых, к нему вернулись человеческие чувства, способность ощущать — всего этого он был лишен в бессознательном состоянии, в котором провел последние шесть лет. Паша снова чувствовал страх, боль, безысходность, вину, тоску, ему вновь требовалось разбираться с пространственно-временной кашей, в которую он попал еще в своем мире в две тысячи тринадцатом. Однако больше всего его убивало то, что он опять чувствовал симпатию, снова любил, это заставило юношу вновь откашливать цветы.       Вершинина разрывали сомнения. Ему с одной стороны очень хотелось увидеть Костенко, потому что он, несмотря на то, что не ощущал хода времени, по мужчине очень соскучился и желал хотя бы просто на него посмотреть. А с другой стороны, Паша чувствовал, что ему станет еще хуже, когда он встретится с Сергеем, и это особой радости не добавляло. Когда мужчина явился, юноша вновь понял, что это совершенно не тот Костенко, которого Паша знал в своем мире. Тот, его Сергей, вероятно, никогда бы к нему так сухо не отнесся, потому что сам был глубоко привязан к Вершинину и, если уж не оставил на протяжении двадцати семи лет — пусть это и подогревалось местью, но все-таки ни одно желание отомстить не может длиться так долго, если оно не будет подстегиваться чем-то еще — то вряд ли бы его оставил теперь. Этот Костенко-номер-два был холоден, от него практически веяло безразличием — надо же: одному двадцати семи лет мало, чтобы отвязаться от пацана, а другой за шесть лет к нему остыл. Хотя, нет смысла лукавить — этот Сергей никогда Пашей и не горел.       Вершинин не боялся зайти под саркофаг, не боялся противостоять Сорокину или тому, что от него осталось, не боялся предпринять попытку вернуться в прошлое, потому что ему было все равно, если бы он ошибся, так как не страшился смерти. Такой смерти уж точно, а вот умирать в мучениях от того, что его заживо разрывали изнутри цветы вперемешку с чувствами и эмоциями, которые и контролю-то уже не поддавались, юноше совершенно не хотелось.       Паша стоял посреди улицы, вдыхая свежий теплый воздух, наблюдая за тем, как полицейские заталкивают в автомобиль дежурной части какого-то хиленького брыкающегося молодого человека, и без особо жгучего интереса ожидая ответа на вопрос о том, что происходит. Мужчина, стоящий рядом, ответил что-то невнятное, разворачиваясь и смотря на Вершинина. От одного взгляда на него у Паши внутри что-то ёкнуло, а в груди, где-то в лёгких, не занятых ничем, кроме воздуха, на долю секунды кольнула будто бы знакомая острая боль, которая тут же стихла. Человек напротив отчего-то казался Вершинину смутно знакомым, юноша уловил смешанную с какой-то вселенской тоской и болью странную, неизвестную ему самому эмоцию во взгляде мужчины, который, впрочем, довольно быстро его покинул, бросив напоследок пару непонятных фраз.       Паша еще какое-то время думал о нем, о том, что тот человек будто бы его знал, о том, что именно он говорил юноше, о том, что показался знакомым. Впрочем, Вершинин довольно быстро забыл о нем — мало ли еще забот. Да и чего задумываться о пустом — Паша определенно не знал того мужчину и даже не представлял насколько от этого был счастлив, пусть и не чувствуя своего непостигнутого счастья в полной мере.