Белое и красное

      С самого детства Серёжа и Дима играли вдвоём. Дима жил по соседству с Серёжиной бабушкой, и, коль скоро они были друзьями, когда Матвиенко бывал у бабушки, не проходило и пяти минут после его прихода, как он стоял у зелёной калитки Позовых и во всё горло кричал «Дима-а-а!» Причём делал он это так громко, что не только собаки ему отвечали лаем, не только Дима выбегал на улицу, но, казалось, даже куры в курятнике от неожиданности сносили яйца, а петухи драли горло, кукарекая и подпрыгивая на месте. К счастью, Серёжина бабушка Таня жила на тихой улице, что была чуть выше основной дороги, ведущей в село, которое начиналось через пять домов. Машины по этой дороге ездили только в случаях крайней необходимости, поскольку была она довольно узкой и не самой пригодной для езды. В том её участке, где играли Дима с Серёжей, асфальт плавно переходил в глинистую землю, на которой то там то тут рос мелкий бурьян и валялись камушки подле обочины, которая отличалась от самой дороги только густотой растущей на ней травы. Летом (а чаще всего мальчики играли именно в это время года) от жары спасали ветки небольшой бабушкиной сливы и роскошные ветви белой черешни Позовых. Дима с малых лет имел страсть к черешне. Дерево, что росло около его дома, обладало толстым стволом и большой кроною, усыпанной плодами светло-медового цвета. Дима не слезал с него днями и когда взрослел — уж очень любил он черешню. Зная об этой слабости друга, Серёжа часто рвал черешню у себя в огороде за домом. У него она была краснее, чем вьющиеся розы с клумбы семьи Матвиенко и темнее, чем все помидоры и клубники с базара, взятые вместе. И мама постоянно ругала сына за то, что из дому пропадает больше черешни, чем она успевает добавить в компот, и строго велела Серёже не объедаться плодами да косточки не глотать. Но она не знала, что мальчик ест черешню не сам. С годами бабушка всё реже звала внука в гости. На работу по хозяйству у неё сил становилось меньше, так что приготовить обед и ужин ещё и на Серёжу и на Диму (потому что Серёжа звал его всегда) было труднее. Тогда ребята стали организовывать встречи сами. Они ходили на школьный стадион и там играли в футбол уже по-настоящему, в командах с другими учениками и на расчерченном поле. Иногда Дима доставал из гаража отца свой велосипед, Серёжа находил у себя пару удочек, снасти, добывал червяков, и они вдвоём на одном весьма прочном велосипеде катили на речку и ловили карасей. У Серёжи, правда, тоже имелся железный скакун, но ему доставляло удивительное удовольствие выслушивать брань Димы, когда он проезжал мимо какого-то ухаба, держать его за плечи и тихо посмеиваться над ним. Иногда Позов напоминал другу, что он мог бы ехать на собственном велосипеде. В таких случаях Серёжа либо менял тему, либо отговаривался, мол, у его велосипеда колесо спущено и вообще Матвиенко дал его своему однокласснику покататься, и этот самый бессовестный одноклассник до сих пор не вернул велосипед. Порой Дима и Серёжа встречались под черешней Позовых. Что ни говори, а под ней всегда было хорошо постоять и поговорить о всяком. Тогда друзья уже учились в разных школах — Диму перевели в городскую школу, а Матвиенко остался в сельской. Со временем их интересы немного менялись, и, сидя под черешней, Серёжа слушал самые интересные истории из книг, что Дима читал в школьной библиотеке, а потом сам рассказывал про рыбалку, про бывших одноклассников Позова из сельской школы и про свой новенький мопед. Летними вечерами в тени ветвей они порой сидели и просто молчали, слушая гул далёких машин, проезжавших где-то внизу, за домом бабушки Тани, и объедались черешней. В один из таких вечеров, когда Серёжа купил на заработанные за лето деньги новенькие кроссовки для Димы, они впервые поцеловались под тем самым деревом. Серёжа был неприлично счастлив. Он наконец добился внимания Димы, и эта победа была не самой ли приятной и волнительной в его жизни. Теперь он забирал его с подготовительных курсов из города на мопеде, и каждый вечер тайком сбегал из дома, чтобы обнимать Позова с ласкою и целовать в темноте под черешней. Серёжа праздновал с Димой его успешную сдачу экзаменов, помогал ему довезти тяжелые книги, взятые в библиотеке на время подготовки, и на том же черном мопеде готов был поехать с ним хоть на край света. Но съездить на край света парни бы не успели даже, если бы захотели. Дима был на два года старше Серёжи, и близок был день, когда он должен был уехать учиться в Петербург. Позов волновался и ощущал приятное предвкушение студенческой жизни и собственных достижений в учебе, но Матвиенко, отчаянно в него влюблённый, не мог чувствовать ничего, кроме тревоги и огорчения. Серёжа тяжело переживал разрыв, но спасали его только две вещи: то, что садясь в поезд, Дима был в подаренных им белых кроссовках, и надежда на скорейшую встречу. Первые дни Матвиенко было особенно тяжко. Всё у него валилось из рук, охота к работе и к веселью пропала, и даже черешня была уже совсем не той на вкус — переспела. С началом учебного года Серёжа занялся учебой, теперь она отнимала у него всё время, внимание и интерес. Так он пытался хоть немного искоренить тоску, глубоко въевшуюся в сердце, и с тем надеялся подтянуть оценки до уровня, который позволил бы ему поступить в какой-нибудь ВУЗ в Питере на бюджет, как Дима. Серёжа звонил Позову. Поздравлял его по телефону с днём рождения, с Новым годом, но Дима был крайне занят учебой, ведь медицина — а он поступил в мединститут — это дело нешуточное, так что парень мягко попросил Матвиенко не звонить ему часто. Они с Позовым виделись на Новый год, но много времени вместе провести не смогли — было много дел по хозяйству у обоих, потом начались праздники, а засим Дима крайне серьёзно углубился в медицинские справочники и подготовку к веренице экзаменов, судя по всему, ожидающую его в институте. Серёжа не хотел его беспокоить. Потому ждал лета. Лето в этот год было поздним, но жарким. Бабушки, сидя на лавочках в переулках, обмахивались платочками и смотрели за внуками, играющими неподалёку. В обед всё село умирало и пряталось от жары в самые укромные уголки, а ближе к вечеру выползало на улицы и суетилось у магазинов и в переулках, жарило шашлыки, каталось на роликах, велосипедах и самокатах, играло в мяч, пищало, кричало и изредка молчало. Серёжа обычно присоединялся к компании любителей шумного веселья, но в тот день он чуть не умолк от неожиданности. Он проходил мимо дома Позовых и увидел под черешней Диму. Матвиенко оживился, заулыбался, сердце быстро-быстро застучало в груди, и он бодрой походкой подошёл к нему, забыв об изначальном своём пункте назначения. Дима так улыбался! Словами не описать, как он был красив. Даже в своих новых очках он выглядел таким сияющим, что Серёжа тоже не мог сдержать улыбки. Парни разговорились. Солнце садилось, и лето дышало легоньким ветерком, бегущим по улочке. − Серёга, а ты когда-нибудь влюблялся? — чуть смущённо спросил Дима, и Серёжа с самым сильным волнением ответил: − Ну, да, было дело. − Знаешь, я, кажется, влюбился, − заявил Позов и добавил: − У нас в параллельном потоке одна девушка учится… В горле Серёжи вдруг стало отвратительно горько. Хотелось плакать от этой горечи, но заплакать означает признать свою глупость, и ни один смельчак ни за что на свете не согласился бы на это. Вот он и не плакал. Матвиенко потупил взгляд в землю и заметил — на Диме были совсем другие кроссовки. И говорил он с такой нежностью вовсе не о Серёже, а о какой-то Кристине из параллельного потока, и теперь парень видел перед собой не старую дорогу, пыль на которой они с Димой в детстве поднимали не раз, а разбитое розовое стекло, так резко слетевшее с глаз; и в каждом его стёклышке виделось ему его унылое лицо, отчего на душе становилось ещё противнее. − Ну, что думаешь? — с улыбкой спросил Позов. − Думаю, хоть у одного из нас всё получится, − улыбнулся в ответ Серёжа и, хлопнув парня по плечу и оставив его в полном недоумении, поспешил вернуться домой.       В тот день уснуть он так и не смог. Тогда парень провёл ночь в самых отвратительных мучениях и занятиях, которые только могли делать люди. Он наверняка плакал тогда, первый раз за последние десять лет точно, и, может, сделал ещё что-то совсем, как считал Серёжа, ужасное и неподобающее человеку, но прошедшая ночь была для него настолько позорной, что рассказать о ней мне более нечего, поскольку сам Матвиенко не распространяется о произошедшем тогда и не хочет выглядеть в глазах других слепым дурачьем. Серёжа принёс Диме ведро черешни. Он планировал сделать это раньше, но теперь это стало его прощальным подарком. Матвиенко постучал в калитку. Вышли не сразу. − Извини, я за учебником засиделся, − оправдался Позов, удивлённо таращась на ягоды. − Ну, да, я понимаю, − наигранно улыбнулся Серёжа, чтобы не скривиться от отвращения. Дима был приятно удивлён. Он обнял старого друга, поблагодарил его, и начал вспоминать, как славно они играли, когда были детьми. Но Серёжа прервал его пламенный монолог: − Извини, не могу с тобой долго болтать, у меня завтра экзамен, пойду готовиться. Огонь в глазах Позова чуть притих, он стушевался. Но так ничего и не понял, вновь улыбнулся: − Удачи тебе! Серёжа ушел домой, крикнув напоследок, что у Димы очень красивые кроссовки. Тогда парень улыбнулся, а после застыл, чуть не выронив из руки ведро, но Матвиенко того не видел. Он шагал по улице, и как бы ни старался, выглядеть уверенным у него не получалось. Разбивать свои многочисленные пары розовых очков Серёжа будет ещё неопределённо долго, но наверняка он знал вот что: один номер он непременно удалит из контактов. И поступать будет где угодно, но только не в Питере.