Кофе

Хлопок двери.       Александр переворачивается на другой бок и невольно тянет руку вперёд в поисках тепла. Пусто. Лишь остывшие измятые простыни. Жмурится, но всё же приоткрывает один глаз — растрёпанные волосы упрямо лезут прямо в лицо, мешая ослепляющим утренним лучам разбудить сонный разум. Комната перед ним рябит богатством своих цветов: малиновый, каштановый, золотой, бордовый. Только одному человеку в мире захотелось бы после пробуждения видеть все эти кричащие оттенки. И этот человек ушёл.       Гамильтон хмурится и устремляет взгляд в вельветовый балдахин над кроватью. Вчера он явно злоупотребил гостеприимством хозяина этого поместья. Зашёл всего на чашку чая для обсуждения разногласий, а в итоге вышла бутылка дорогого виски. Нет, о том, что было дальше, он совершенно не жалел. В их хрупком мире всё слишком мимолётно: либо берёшь, либо упускаешь навсегда. Александр никогда не упускал свой шанс. Да и было бы о чём жалеть. Для госсекретаря это совершенно точно ничего не значило. Сегодня в голове одно, завтра — другое.       Советник вновь переворачивается и покрепче укутывается в одеяло, спутывая простыни, пытаясь скрыться от настойчивых лучей. Противный червячок обиды всё грызёт изнутри. Что он, игрушка какая-то?.. Следом приходит стыд: а чем он лучше? Будь он на месте вирджинца, уже давным-давно выставил бы его за порог. И никогда бы больше не смотрел в глаза.       И тем не менее, это не Джефферсон стонал под ним прошлой ночью, не Джефферсон покорно принимал его в собственном доме. Что если это всего лишь способ унизить соперника? Опустить окончательно? Или же это было любопытство? Что вообще творится в этой взбалмошной голове?       За дверью слышны чьи-то голоса, приглушённые крики. А может, Томас использует это как компромат? Никаких сомнений в том, что вся прислуга в поместье знает о произошедшем во всех деталях. Бедная, бедная Элайза! Чем она заслужила такого бестолкового ветреного мужа? Может, ещё есть время что-то исправить? Вполне возможно использовать это в качестве компромата и против Джефферсона.       Александр решительно откидывает одеяло и тут же покрывается мурашками: утро выдалось прохладным. Он оглядывает комнату в поисках одежды, бессознательно подмечая изобилие миниатюрных скульптур, золотых подвесок, хрусталя и бархата. Всё словно кричит о роскоши. Всего было слишком много. Слишком много в этом всём избалованного аристократа. Одежда советника аккуратно сложена на стуле. Значит, прислуга уже была здесь и видела всё своими глазами. Чёрт.       Он спешно одевается, силясь унять противную дрожь в пальцах. Александр уйдёт отсюда красиво, по крайней мере. И вовсе не нужны ему сопливые признания в вечной любви, ленивые поцелуи по утрам и завтрак в постель как какой-то кисейной барышне. Гамильтон — самодостаточный взрослый мужчина, у которого есть любящая жена и прекрасные дети. И ему совершенно не хочется быть нужным этому самодовольному вирджинцу.       Александр уже успевает накинуть на себя жилет, как дверь спальни приоткрывается и в неё протискивается чем-то безумно довольный Джефферсон в одном домашнем халате. С позолоченным подносом в руках и двумя чашками кофе. Все мысли спутываются. Что, так сладок триумф? Госсекретарь наконец обращает внимание на Гамильтона, и на лице проскальзывает тень замешательства. Всего на секунду.       — Уже уходишь?       — Разумеется, — советник улыбается как можно более беспечно, пряча руки за спину. — Есть какие-либо причины, по которым я должен остаться?       — Насколько я могу судить, нет, — Джефферсон ставит поднос на столик с таким грохотом, что Гамильтон вздрагивает. Томас уже не светится от неясной радости. Смотрит в пол и теребит шёлковые завязки. Комнату наполняет терпкий аромат свежего кофе. Александр прочищает горло и всё же решается спросить:       — Надеюсь, Вы не используете этот инцидент против меня в будущем? Думаю, Вы должны понимать, что он может быть использован и против Вас.       — Снова на Вы, Александр? — усмехается и легко качает головой. — Так вот какого Вы обо мне мнения.       — В нашем положении приходится просчитывать все варианты развития событий, Томас. Вы ведь прекрасно это знаете.       Джефферсон выглядит как-то совсем опечаленно и отчасти разочарованно. С чего бы? Не двигается с места. Расценив его молчание как окончание их неловкой беседы, Гамильтон торопливо натягивает камзол и направляется к выходу. Чувство, будто он испортил какой-то важный момент и упустил свой шанс, всё не покидает его. Нет… Он должен попытаться! Уже почти у самого выхода Александр разворачивается и всё же выпаливает:       — У меня были причины, Джефферсон! Были! Пока ты не сбежал с утра пораньше!       — Я… Что? — Томас выглядит совершенно сбитым с толку.       — Ты ясно дал мне понять, что видеть больше не желаешь! — Гамильтон переходит на крик — и пусть слышит вся прислуга! –, угрожающе надвигается на Джефферсона.       Вирджинец в растерянности отступает назад, спотыкается и, неловко взмахнув руками, падает на чайный столик. Мгновение — и восхитительный кофе уже пропитывает дорогой ковёр. Александр даже не обращает внимания на пролитый кофе, всё так же нависая над соперником и схватив того за грудки.       — Мне абсолютно плева… Томас? Джефферсон в его руках дрожит.       — Ты чего? Гамильтон опускается, обеспокоенно заглядывая в лицо вирджинцу. И не верит своим глазам. Он… Он смеётся? Возмущение и стыд затапливают его полностью. Глупое сердце стучится о самые рёбра.       — О, Джефферсон, это просто уморительно! Комедия! Финансовый советник США распинается перед тобой, а тебе смешно. Ну конечно! — он отталкивает от себя хохочущего госсекретаря и отворачивается, пряча смущенный румянец и обидные слёзы. И правда, перед кем он только что открылся? Шут гороховый. Томас пытается унять смех. Безуспешно.       — Нет, Александр, п-постой! Ты действительно подумал, что я сбежал от тебя как от какой-то проститутки? В точку. Гамильтон скрещивает руки на груди и пытается не дать сердцу вырваться наружу.       — Господи, Гамильтон! Прошу прощения за столь бурную реакцию, но… Ты обиделся?       — Нет. Внезапно сильные руки обнимают его со спины, а чужая голова ложится на плечо, щекоча жёсткими кудрями:       — Иногда ты не замечаешь очевидного.       — Например? — Александр гулко сглатывает.       — Например, что я принёс две чашки кофе. И точно. Боже…       — Или, например, что я хотел бы остаться с тобой этим утром. Горячие губы прижимаются к шее.       — И не только этим. Гамильтон не должен был оставаться. Как теперь сказать этому нет? Что, если это всего лишь хитрый план по использованию Александра в своих целях? Что, если… Все мысли вылетают из головы, когда Джефферсон совершенно бесстыдным образом оставляет лёгкий укус и поднимается выше. Советник резко выдыхает и вырывается из удерживающих его рук.       — Всё ещё думаешь, как я использую это против тебя? — Томас усмехается, но смотрит так отчаянно, так болезненно, что Гамильтону становится совестно. Вирджинец слишком хорошо его знает. Джефферсон опускает руки и чуть отстраняется.       — Я не буду тебя держать. И использовать против тебя это тоже не буду, Александр. Решай сам, чего ты хочешь. Гамильтон почти слышит, как его золотая клетка захлопывается. На замок. Куда уж теперь… Александр нерешительно подходит к вирджинцу и пытается не смотреть ему в глаза.       — Куда я от тебя денусь. Только кофе всё-таки принеси. Такой же. Советник упорно прячет взгляд, чтобы не видеть просветлевшего лица Джефферсона. Улыбается, как нахальный кот.       — Обязательно! И, не давая Гамильтону одуматься, быстро целует в щёку и вылетает за дверь. Ну что за дурак! Абсолютно милый, инфантильный, легкомысленный дурак… Губы невольно растягиваются в глупой влюблённой улыбке. Снаружи слышится лишь удаляющийся звонкий смех.