Где бы ты ни был

Пожалуй, Стайлз понимал отца лучше, чем кто-либо еще. Они смотрели на окружающий мир одинаково, пусть и не по собственному желанию. Джон уже и не помнил время, когда все было по-другому. Когда, открывая по утрам глаза, он мог видеть за окном белый круг солнца, голубое или чаще серое небо. Когда он мог издали узнать красное худи сына и такие же, как у Клаудии, глаза. Казалось, те годы словно перестали существовать. Можно ли помнить цвета, если мир вокруг по-прежнему остается черно-белым? Джон не знает. Ему кажется, что нет. Стайлз был другим. Яркий, словно искра, и такой же быстрый — он успевал буквально везде. Джон гордился сыном, словно сам сделал его таким, словно это он слепил в худощавом теле всё то, из чего состоял Стайлз — улыбку, блеск в глазах, острый ум и кучу других замечательных качеств. Но правда состояла в том, что Стайлз был живым. А Джон — всего лишь тенью. По крайней мере, так было до десятого дня рождения Стайлза. Джон никогда не сможет забыть многие вещи. Но то, как взгляд сына медленно угас, отпечаталось в памяти в мельчайших подробностях. Он держался до последнего, но метка не появилась ни на следующий день, ни через неделю, ни позже. Метка вообще не появилась. ** Отец всегда понимал. Стайлз не мог вспомнить и дня без его поддержки. В любой ситуации он мог положиться на папу и, может, поэтому так страшился стать похожим на него. Он знал Джона слишком хорошо, чтобы понимать, насколько тяжело ему живется. Когда Скотт постучал в окно Стайлза с безумным выражением лица, то сначала Стайлз собирался позвать отца. Но потом Скотт замахал руками, словно собирался взлететь в ночное небо прямо с подоконника, и свистящим шепотом, слышимым даже через окно, произнес ту самую фразу. Он сказал, смешно вытаращив глаза, всего два слова. Он сказал: «Я вижу!». И Стайлзу захотелось кричать. ** Если сосредоточиться на мелочах, все становится проще. Обыкновенные действия могут составить тот костяк, за который можно ухватиться в момент непредвиденного падения. А такой момент всегда настает, Стайлз знает это точно. Встать, умыться, почистить зубы, пялясь в занавешанное зеркало на шкафчике. Заправить постель, выбрать одежду, собрать рюкзак. Спуститься вниз, быстро выпить кофе, выйти. Никаких неожиданностей, схема отлажена до мелочей, все время подсчитано и укладывается в определенные рамки. Стайлз не любит неожиданности уже очень давно. Пока джип задумчиво решает, стоит ли ему завестись сегодня — единственная возможная неожиданность, а потому и слабость Стилински — есть несколько минут на просмотр сообщений в соцсетях. Не то чтобы ему кто-нибудь пишет (Скотт сдался прошлым летом), но все же фантомная надежда продолжает существовать где-то на задворках сознания. Лидия запостила фото с вчерашней вечеринки, у Эллисон куча сэлфи со Скоттом, приложение на определение света все еще печально серое. Стайлз блокирует экран и закидывает смартфон в сумку, на самое дно, чтобы не услышать звонка в случае чего. Отец настаивает, чтобы он таскал его с собой. Джип наконец заводится. Последний год в школе кажется полным дерьмом. ** — Вы оставили это поле пустым. — корректная женщина протягивает ему бланк обратно. — Что? — кажется, он ничего не пропускал. — Вот тут — палец с аккуратным маникюром тыкает в прикрытую полупрозрачным стикером строчку. — Если вы беспокоитесь о конфиденциальности, то не стоит. Университет не выдает таких данных, это просто формальность. — Если это просто формальность, могу я ее пропустить? — игра в плохого мальчика совсем не его игра, но стоит хотя бы попытаться. Лицо женщины из доброжелательного перетекает в строгое: — Нет, это обязательно. — она оставляет бланк на стойке и отворачивается, напоследок сухо кидая — Не задерживайте очередь, молодой человек. Стайлз оглядывает пару парней за своей спиной и отходит вглубь комнаты, унося бланк с собой. Над пустой строчкой зловеще выделяются жирные слова «Инициалы вашего соулмейта». Стайлз привычно потирает плечо — у отца метка именно там, так что логично предположить, что и у сына должна была появиться на плече. Но правда в том, что на плече у Стайлза есть всего лишь несколько родинок. Никакой метки не было. И уже не будет. Стайлз выкидывает бланк в мусорку у двери. ** На большой перемене он привычно садится в угол — большой стол для тех, у кого нет компаний. Скотт стоит в очереди за двоих, Лидия кидает сумку на соседнее с ней сиденье — Джексона снова задерживают на уроке. Стайлз отворачивается, упорно глядя в черно-белый поднос. Они никогда не заставляли его уходить, он сделал это сам. Так почему теперь ему кажется, что все было не так? — Стайлз… — голос Эллисон за спиной заставляет его вздрогнуть, она умеет подкрадываться чертовски незаметно, если хочет этого. Стайлз не поворачивается, и Эллисон сама обходит стол, чтобы посмотреть ему в лицо. — Не хочешь сесть с нами? — Прости, но мне уже пора бежать. — Стайлз отвечает преувеличенно-бодро, цепляя рюкзак на плечо и подхватывая поднос с нетронутым обедом. Эллисон смотрит на него сочувственно. — Хочу успеть поработать над своим проектом. Он оборачивается как раз вовремя, чтобы перехватить щенячий непонимающий взгляд Скотта и презрительный — Лидии. Ох, блять, ему не нужно этого. Ему ничего этого не нужно. На выходе из столовой он выкидывает еду в мусорку, в последний момент забирая бутылку сока с подноса, и уходит в библиотеку. Конечно, у него нет никакого проекта, сегодня буквально первый учебный день. И, конечно же, они об этом знают. Стайлз берет первую попавшуюся книгу и слепо пялится в слова. Сочувствующий взгляд Эллисон так и стоит перед глазами. Стайлз знает, что ее глаза карие, «потрясные» как сказал Скотт. Он знает, но никогда не сможет увидеть их цвет сам. ** — Стайлз. — голос отца… осуждающий? Стайлз пораженно поднимает голову. Он ожидал, что ему влетит за эту выходку, хотя бы потому, что он все еще был несовершеннолетним, пойманным полицией в ночном клубе. Конечно, наказание должно было последовать. Но осуждение этого вида… О нет, он знал этот тон. Этот мерзкий сочувствующий тон, этот «я-тебя-понимаю-но-как-тебе-не-стыдно-Стайлз» тон. — Я знаю, что это тяжело… — Ты знаешь. — кивает Стайлз и отец осекается. Он смотрит на него прямо, словно выискивая что-то на лице. — Ты знаешь, пап. В Стайлзе бурлит злость. Даже не так, в нем бурлит ярость. Конечно же, он знает, он живет так же, таким же гребанным уникумом, таким же инвалидом, не способным различать хоть что-то, кроме сраного белого и черного цвета. Но Стайлз хотя бы не заливает свою тоску алкоголем, он хотя бы пытается жить, пытается притворяться нормальным. И то, что он обжимался с тем парнем в клубе, не делает его мудаком, потому что нет у него никакого соулмейта, он никого не предает, он сам по себе в этом сером мире. Стайлз встает и подхватывает рюкзак с пола, отец не делает попытки его остановить и Стайлз все же говорит то, о чем, он точно знает, он потом пожалеет: — Не смей меня осуждать, ты нисколько не лучше меня. Ночью, уткнувшись лицом в подушку, Стайлз пытается представить себя на месте папы. Что хуже — никогда не иметь возможности встретить того, кто раскрасит твой мир, или встретить его и потерять? Он засыпает, так и не найдя ответа на этот вопрос. ** Это происходит в школе и Стайлз не понимает, почему плечо сначала долго зудит, а потом резко взрывается болью. Он почти падает, потому что сидел, облокотившись на руку, которая тоже отказывается подчиняться его воле. Его отпускают в медпункт и Скотт помогает ему собрать рюкзак, а Эллисон просто смотрит удивленно, пока Стайлз ковыляет прочь из кабинета. Он не идет в медпункт — ощущение, что плечо ежесекундно поливают чистым кипятком — у него просто не хватает сил. Каким-то чудом он доходит, ни разу не упав, до своего шкафчика и, действуя одной рукой, вываливает в него все содержимое рюкзака. Телефон где-то в самом внизу, он судорожно копается во всем этом школьном мусоре, когда плечо пронзает очередная вспышка боли и тело просто сдается. Стайлз сползает вниз, чувствуя, как темнота заволакивает разум и крае сознания отмечая, как к нему быстро приближаются чьи-то серые, как и все вокруг, кроссовки. — Стайлз? Стайлз!.. Он приходит в себя в больнице, в общей палате, огороженной занавеской от всех остальных пациентов. Стайлз пялится в белый потолок, стараясь не шевелиться, но тут плечо снова дергает и полузадушенный вскрик вырывается все равно. Занавеска тут же отъезжает в сторону и Стайлз видит отца, сидящего рядом с койкой на стуле. — Мне позвонил Скотт, и я приехал, как только смог. — говорит он и Стайлз закрывает глаза, желая не слышать эту жалость, эту постоянную жалость к нему, скользящую во всех поступках и словах окружающих последние несколько лет. Лучше бы вместе с меткой он бы потерял слух, а не цветовосприимчивость, черт возьми. — Врачи сказали, что это редкий случай, такое бывает, но… — Пап. Все нормально. Я в порядке. — он не хочет казаться совсем уж конченным мудаком, но какая уже разница? Что там может быть? Выжженный шрам вместо инициалов? Воспаление? Прошло несколько лет, что может появиться на его плече сейчас? — Когда это закончится? — Я… Я не знаю. — отец звучит подавленно и Стайлзу хотелось бы, чтобы не он был причиной этого дерьма. Но это всегда он. — Врачи с таким еще не сталкивались. Стайлз открывает глаза и снова смотрит в потолок. — Но первые очертания уже появились, можно разобрать. — добавляет Джон и Стайлза буквально в ы в о р а ч и в а е т. Очертания? Очертания чего? Он смотрит, вытянув шею, и отец подходит опасно близко, волнуется, чтобы Стайлз не сверзился с койки. Плечо все еще охуеть как жжется, но он прав. Первые очертания уже можно разглядеть. ** Мальчишка открывает глаза, и Питер умиленно наблюдает, как восстановленная регенерация за несколько секунд излечивает его обожжённое лицо. — Добро пожаловать в свою новую жизнь, Дерек Хейл.