a grace in forgiveness

Лань Ванцзи наблюдает, как меняется цвет листьев, чувствует, как ветер пробирается через окна. Время идёт, сезоны сменяют друг друга — от влажного лета к суровой зиме. Времена года отличаются друг от друга в Облачных Глубинах из-за горных вершин и мягко стелющегося тумана: зимний холод так пронизывает до костей, что дрожь разрывает раны на спине, весна же так милосердна, что он мечтает о ледяном оцепенении. В первый год без Вэй Усяня Лань Ванцзи чувствует каждое резкое изменение. Он исцеляется медленно, но верно, и разумом и телом. Дисциплинарный кнут должен был убить его — почти убил — но он жив. Его конечности отяжелели, солнце светит слишком ярко, и иногда он настолько погружается в свои мысли, что не замечает, как проходит целый день, но он жив. Ещё один день, неделю, месяц. Сезон. Год. Лань Ванцзи не может встать с постели. Не может дышать. В последнее время причина не в ранах на спине. Первые месяцы после получения своих ран он провёл словно в тумане, отчаявшийся и напуганный больше чем когда-либо в жизни. Он знал уже тогда, что всё закончится плохо, но он должен был исцелиться. Если бы он мог вернуться за Вэй Ином, он смог бы спасти его. По крайней мере, он смог бы защитить его, даже если бы это означало предать собственный орден, снова. Даже если бы это означало новые удары дисциплинарным кнутом по его спине, даже если бы его старые раны вновь открылись, проливая его кровь, он был готов бежать назад к нему. Если бы был хоть малейший шанс… А потом пришло известие об осаде, известие о смерти из уст его брата; его лицо было бледным, и глаза измученные войной, когда он шептал слова: Вэй Усянь, обернулась против, ничего не осталось. Лань Ванцзи едва помнил, как рыскал по Могильным Холмам, но он помнил боль в своей груди, когда он выкрикивал имя Вэй Ина, помнил, как едва не потерял сознание, когда отыскал измученного лихорадкой А-Юаня и крепко его обнял — безнадежный, опустошённый, с такой тяжестью в душе, которой не чувствовал прежде и не почувствует никогда больше — думая, что если он не смог спасти человека, которого он любит, то он сделает всё возможное, чтобы спасти его сына. Вэй Усянь поддался безумию до того, как Лань Ванцзи смог бы исцелить его настолько, чтобы спасти его. Он никогда не простит себя за это. Он расплачивается за это каждый день, когда ему позволяют увидеть сына Вэй Ина, увидеть, как знакомая улыбка живёт в мальчике, который больше не может вспомнить расплывчатые трагические подробности своего раннего детства из-за пережитой лихорадки. Иногда кажется, что Лань Ванцзи единственный человек в мире, который не забыл. В дни, которые текут мучительно медленно Лань Ванци считает. Считает свои вдохи, ароматические палочки, сгоревшие дотла, обратившиеся в пепел, шрамы на его спине. Свои воспоминания о Вэй Ине — те, что хорошие. Он пересчитывает их чаще всего, заглядывает в самые тёмные уголки своего сознания в поисках чего-то большего, чем беглый взгляд или смех, эхом отдающийся в облаках. Он считает визиты брата — дважды в неделю. Иногда он приводит с собой А-Юаня, из которого потоком льются рассказы о друзьях и уроках — эти моменты самые любимые для Лань Ванцзи. Бывают дни, как сегодня, когда Лань Сичэнь приходит один. Это тоже хорошо. Его брат приносит с собой рассказы об А-Юане и Облачных Глубинах, об учениках, которые показывают большие надежды, о борьбе, которую он ведёт, будучи главой ордена. Лань Ванцзи не хочет выходить из уединения, но он чувствует боль в груди при описании жизни, дикой и необузданной, существующей без него. Лань Ванцзи долго был вдали от неё, и иногда, не имея ничего, кроме ветра и собственных мыслей в качестве компании, он забывал, что значит быть живым. Он не забывает ту ночь, когда мальчик с широкой радостной улыбкой взобрался на стену с кувшинами вина. Он не забывает тяжесть головы Вэй Ина на его коленях, когда Лань Ванцзи напевал единственную песню, которую он написал только для них двоих. Но он действительно забывает, как существовать без усталости во всём теле. Прошло слишком много времени с тех пор, как он видел кого-то, не являющимся членом его семьи, ещё больше — как он этого желал. Лань Ванцзи никогда не был особо общительным, но ему нравилось, как мир смотрит в сторону Вэй Усяня, нравилось, как он оживает, и тугой комок беспокойства в его груди — страх опозорить свою семью, страх никогда не оправдать ожиданий — расслаблялся под знакомый перелив смеха Вэй Ина. Он уже начал забывать, как звучал этот смех. Иногда ему кажется, что отчаяние захлестнёт его. Вот почему сегодня, когда его брат протягивает ему чай, когда они наблюдают за тем, как облака плывут по небу, Лань Ванцзи давится словами, как кислотой во рту. Чувствует прилив ужаса, что он забудет, каково это, быть живым, гадает, рассеется ли когда-нибудь туман, и научится ли он жить со всем этим. — Я думал, будет проще, — шепчет он хриплым от негодования голосом. Лань Сичэнь кажется удивлённым, услышав его слова. Он отводит взгляд он облаков и полностью разворачивается к Лань Ванцзи, осторожно ставит свою чашку с чаем на стол. Дарит всё своё внимание. В эти дни между братьями было постоянное напряжение. Когда Лань Ванцзи был потрясён горем и не хотел отпускать А-Юаня от себя, он набросился на своих брата и дядю, впервые в жизни повысил голос. За то, что вели вперёд армию против человека, который нуждался в их помощи, а не в войне с ними, кричал, как они могут быть праведными в собственных глазах после случившегося. Он никогда прежде не причинял боль своему брату, но теперь он видел болезненный стыд в глазах Лань Сичэня. Лань Сичэнь не навещал его несколько недель, но всё равно вернулся с искренними извинениями, моля его о прощении. Лань Цижэнь не приходил несколько месяцев, а когда пришёл, не извинялся, но Лань Ванцзи этого и не ждал. Углы сглаживаются под гнётом мучительных дней движущегося мира. Единственное, что может Лань Ванцзи — сказать эти горькие слова брату, отчаянно желая дать им свободу, если это означает, что он сможет облегчить свои собственные страдания хотя бы на один единственный миг. Лань Ванцзи никогда не произносил эти слова вслух, но теперь ему удаётся выдавить их из себя, вырывая вместе с корнями из собственной груди, позволяя открывшимся ранам кровоточить, когда он повторяет: — Я думал, будет легче. — Почему? — осторожно спрашивает Лань Сичэнь, как будто зная, чего ожидать, но так же зная, что Лань Ванцзи должен это сказать. Он должен, иначе это будет жить в нём всю оставшуюся жизнь и медленно разрушать, отравляя его, пока он не станет узнаваем, как потускневший Второй Нефрит ордена Лань. — Я так сильно скорбел о нём, пока он был ещё жив, — шепчет Лань Ванцзи, — и думал, что поэтому будет легче. На какое-то мгновение всё стихает, словно сам мир прислушивается. Лань Сичэнь медленно выдыхает, выражение его лица меняется из-за сочувствия, отчаяния и острого чувства вины, когда он шепчет: — Ванцзи. Лань Ванцзи ещё не закончил, он не может остановить поток слов, когда он наконец начал говорить: — Тогда это было всё равно, что смотреть на ожившие кости. Живой, но неправильный. Это было в его глазах, едва видно, но достаточно, чтобы заметить. Он выглядел печальным, когда думал, что никто на него не смотрит. Он не хотел, чтобы кто-то заметил. Он заметил. Лань Ванцзи всегда был внимательным, к нему — тем более. Какая-то часть Вэй Ина так и не вернулась с Могильных Холмов, сменившись негодованием и тихим безумием в его глазах. Лань Ванцзи не боялся этих перемен в человеке, которого любил, по-настоящему, думая, что это побочный эффект, связанный с тем, как Вэй Ин выжил, пока не встретил его вновь в Илине, пока не увидел худобу его запястий. Свет пропал из его улыбки, а смех не касался глаз. И тогда Лань Ванцзи испугался. Он не знал, что сказать, как всё исправить, паника зудела на кончиках его пальцев с инстинктивным рефлексом украсть его и спрятать в Облачных Глубинах, звучало у него в ушах, как голос его отца, как голос человека, которым он поклялся никогда не стать. Вэй Усянь исчезал прямо у него на глазах, и у Лань Ванцзи не было никакой возможности спасти его, и он знал, что конец будет болезненным и кровавым, каждый его миг. Он позволил бы Вэй Усяню утащить его вниз, вслед за собой, если бы это позволило ему продержаться ещё немного. Он оплакивал Вэй Усяня ещё до его смерти. Он думал, что готов к такому жестокому повороту событий. Он рвался к Вэй Усяню сквозь мёртвые тела, поднятые Стигийской Тигриной Печатью, но не для того, чтобы остановить его, а для того, чтобы спасти его хотя бы на мгновение. На ещё один день. Лань Ванцзи знаком со скорбью. Он провёл месяцы вблизи Илин, изучая, позволяя его исследованиям полностью поглотить его, надеясь в спокойные ночи в цзиньши, что это поможет позже. Что он сможет облегчить боль, когда придёт время, если Лань Ванцзи выживет в этой резне. В самые тёмные дни он надеялся, что не выживет. Но сейчас он сидит напротив брата, его руки трясутся, фантомная боль пульсацией отдаётся в его спине, грудь горит огнём, а в лёгких — пепел. Он помнит, как искал на Могильных холмах, пока разочарование не поставило его на колени, его крик рвался к небесам, и он больше не знал, сможет ли он когда-либо им поверить. Он выжил. И горе от этого не меньше. — Я знал, что его ждёт смерть, — объясняет Лань Ванцзи, потому что ему нужно, чтобы его кто-нибудь понял, знал, что это всё, что у него осталось — это его брат. — Я думал, что от осознания это будет легче. Я не… Я не думал, что будет хуже. Лань Ванцзи было шесть лет, когда внезапно умерла его мать, не оставив после себя ничего, кроме острого ощущения собственного отсутствия в его жизни, которое до сих пор вызывает боль и дискомфорт в груди. Вот она была, и внезапно её нет, она исчезла, оставив после себя сожаления о вещах, которых он не знал, и слова прощания, которые он так никогда не и не смог произнести. Когда-то Лань Ванцзи неделями приходил к одинокому дому, стоял у порога на коленях, колени мокли от растаявшего снега, а пальцы немели от холода и горя. Его отец умер, когда Лань Ванцзи был старше. Он умирал медленно от ран, но на самом деле его отец умер куда раньше. Лань Ванцзи был сыном этого человека по крови, но не сердцем, побочным продуктом служения ордену и имени Лань. Лань Ванцзи оплакивал своего отца, но больше всего он оплакивал потерю Облачных Глубин, мирных дней своего детства, зная, что первая искра огня Вэнь была тем моментом, когда он переродился в воина. И Вэй Усянь. Лань Ванцзи любил его совсем иначе. Лань Ванцзи любил его не потому что он был членом его семьи, а потому что это был его выбор. Но и его он потерял. Он не осознаёт, как его руки сжимают край стола так сильно, что костяшки бледнеют, и дерево трещит под пальцами. Его трясёт, но брат не пытается коснуться его, а просто наблюдает за ним с другого конца стола, широко раскрыв свои печальные глаза. Лань Сичэнь позволяет ему чувствовать всё это, не отвлекаясь и не стыдясь, и Лань Ванцзи так благодарен ему. У Лань Ванцзи были годы, чтобы смириться с ужасной, неизбежной потерей. Он ненавидит то, что время ему не помогло. Он от всего сердца возмущён, что это ни к чему не привело: он потерял Вэй Усяня, и боль от потери по-прежнему сильна и глубока. — Когда мама умерла, — Лань Ванцзи удаётся выдавить из себя дрожащим голосом, — это было быстро. У меня были вопросы, ведь я ничего не понимал. Это быстро прошло. Сейчас же… Брат, я чувствую себя так, словно меня пытают, — он задыхается от слёз. Ох. Он плачет. — Он… мёртв, и я не смог его спасти. Я смотрел, как он умирает, и от этого мне не легче. Я любил его, и он умер, а я оплакиваю его точно так же, как и до его смерти. Он плачет, как никогда не плакал прежде, ужасные, обжигающие рыдания вырываются из его горла. Он хочет остановиться, перестать чувствовать эту печаль, давящую ему на кожу. Лань Сичэнь тянется через стол, чтобы заключить его в неловком объятии, Лань Ванцзи утыкается ему в плечо, позволяя чужим рукам обхватить его плечи. Руки Лань Сичэня трясутся. И не перестанут трястись после того, как Лань Ванцзи шепчет: — Брат, когда всё это закончится? Он задаёт ему невозможные вопросы. Лань Ванцзи ищет ответы, которые никто ему в целом мире не может дать, жаждет объяснений больших, чем может дать сама жизнь. Лань Ванцзи ещё не прожил и двух с половиной десятилетий, но он уже не знает, как выдержать ещё один год. Однажды наступит день, когда Лань Ванцзи будет любить мертвеца дольше времени, чем любил его, когда он был жив. Эта мысль внезапно пронзает его, становясь приговором — не даром. Вэй Усянь мёртв, и Лань Ванцзи должен прожить оставшуюся жизнь без него, любя человека, воспоминания о котором исчезают с течением времени. Прошёл всего лишь год, а Лань Ванцзи уже забывает звук смеха Вэй Усяня. Наступит день, когда он проснётся и не будет помнить вообще ничего. Он будет терять Вэй Усяня снова и снова, всё больше и больше, пока он не растает призраком в руках Лань Ванцзи. От этой мысли ему становится холодно, он не знает, как сможет пережить это; знает, что должен, но не знает, как самому не рассыпаться, не разбиться вдребезги. Лань Ванцзи задаётся вопросом, будет ли он жить эти годы, только потому что Вэй Усянь жить не может, не это ли горько-сладкий подарок небес для него; он может быть эгоистичным в своей любви, он должен быть последним в этом мире, кто с благоговением шепчет имя Вэй Усяня. Он думал, что будет проще. Он хотел бы, чтобы было проще. Не проще. И никогда не было. Руки брата стискивают его до синяков. Слёзы Лань Ванцзи высыхают после жалкого отрезка времени в несколько бесконечных минут. Мир слишком тих без Вэй Ина, без его болтовни, смеха и музыки. Мир слишком огромен и без присутствия Вэй Ина его нечем заполнить. Лань Сичэнь ждёт, пока дыхание Лань Ванцзи выровняется. До тех пор, пока отчаяние не превратится в управляемую усталость в воздухе вокруг них, до тех пор, пока ветер не прошепчет холодом по их коже обещание о смене времён года. Время идёт. Брат отпускает его, и Лань Ванцзи усаживается на свою циновку, вытирая лицо рукавом. Его брат, который сам кажется разбитым на тысячи кусочков, смотрит на него шокировано и расстроено, приоткрыв беспомощно рот. Он не терял так много, как потерял Лань Ванцзи, но они знают сердца друг друга, как никто другой. И в моменты, как этот, они тянулись друг к другу. — Я не знаю, — шепчет Лань Сичэнь, и Лань Ванцзи понимает, что это ответ на его вопрос. — Мне хотелось бы, чтобы я мог ответить тебе, Ванцзи. Как бы мне хотелось, чтобы было легче. Чтобы я мог тебе помочь. Этого недостаточно. Но так и должно быть. Его брат не знал Вэй Усяня, как его знал Лань Ванцзи. Он знал только некоторые аспекты, небольшие кусочки и крохи, пойманные мимоходом, знал эту историю только по эмоциям на лице Лань Ванцзи. Теперь это кажется почти трагедией. Лань Ванцзи хочет, чтобы его брат понял, почему он скорбит. Ему не нужно, чтобы он горевал вместе с ним, но он хочет, чтобы Лань Сичэнь понял, почему он никогда не станет прежним. Почему это преследует его и причиняет ему боль. — Он был хорошим. Добрым, — отчаянно шепчет ему Лань Ванцзи. Он никогда не говорил так о Вэй Усяне, ему трудно раскрывать эту часть себя, но он знает, что должен это сделать, если хочет, чтобы память о Вэй Ине жила в ком-то ещё, даже если это просто истории, которые что-то да значат. — Он дразнил меня, раздвигал границы моего мышления, он был единственным, кто пытался это сделать. Он видел меня, как никто другой. К его удивлению улыбка Лань Сичэня была мягкой и печальной. — Он вернул тебя к жизни. Это был знак понимания и сочувствия, который он не заслуживает. Лань Ванцзи так благодарен, что на мгновение забывает, как говорить, горло сдавливает, а по венам разливается скорбь. Лань Сичэнь протягивает руку и гладит Лань Ванцзи по волосам точно так же, как он делал это, когда они были детьми. — Потерять маму было ужасно и жестоко, — бормочет его брат. Успокаивая. — Ты был слишком юн, чтобы понять, а я не был достаточно взрослым, чтобы объяснить тебе. Ты задавал так много вопросов о том, где она и когда вернётся, что даже дядя мог с трудом ответить. Как бы мало эмоций ты ни показывал Ванцзи, ты всегда остро чувствовал. Эта потеря, должно быть, была невыносимой. — Мне нечего на это ответить, — говорит Лань Ванцзи, потому что знает, что это — правда, но слова кислотой отдают на языке. — Это было жестоко — так много спрашивать у тебя. Мои извинения. Брат отрицательно качает головой: — Мир обошёлся с тобой… несправедливо. Лань Ванцзи думал точно так же тёмными ночами, когда каждый отголосок движения отдавался в его спине напоминанием о том, что он готов был отдать, и что этого никогда не было достаточно. Он должен жить в мире без Вэй Усяня, среди людей, которые решили, что он должен умереть, среди людей, которые будут произносить имя Вэй Усяня лишь шёпотом, приговаривая его к вечным страданиям за совершённые ошибки. Он должен жить, зная, что Вэй Усянь знал, что это — конец. Он должен жить зная, что не смог спасти его, и что к тому времени Вэй Ин, скорее всего, не захотел бы этого. Лань Ванцзи вовсе не тот, с кем обошлись несправедливо. Если бы у него был выбор, он бы вышел снова навстречу Вэй Ину в ту первую ночь. Он бы снова упал в ту ужасную ведущую в бездну спираль, потому что жизнь, прожитая с Вэй Усянем в сердце, того стоила. Он не может представить себе мир, в котором бы не любил его, даже если бы это мир был безопаснее, даже если бы в нём он не страдал. Лань Ванцзи всё равно бы принял удары кнута. Он бы всё равно сидел здесь, глядя на плывущие облака, думая о том, что всю свою жизнь проведёт в трауре. Он предпочёл бы такую жизнь с Вэй Усянем в ней, чем никогда не знать тепла в своей груди, когда он улыбался только Лань Ванцзи. Он никогда не хотел представить себе время, в котором ноты, которые он напевал в глубокой пещере, не значили бы ничего. Этот мир обошёлся несправедливо с Вэй Усянем, но он продолжал упорно трудиться, чтобы принести максимальную пользу. Он помогал людям, превратил себя в монстра, чтобы выжить и вернуться живым к своей семье. Вэй Усянь ломал всё, к чему касался, но любил их до самой смерти. Даже в своём последнем рывке истинной ярости, он гарантировал безопасность невинного ребёнка, которого любил. — Я… — Лань Ванцзи замолкает, словно не находит слов. Потому что единственное чувство, которое копится сейчас у него в груди, это… ох. — Я зол. Услышав это, его брат улыбается. Эта улыбка настоящая, искренняя, с ноткой юмора и меланхолии. — Хорошо, — говорит Лань Сичэнь. — Ты и должен злиться. Лань Сичэнь разливает им чай. Чай давно остыл, но он, кажется, не замечает этого, бездумно потягивая его, как будто ему просто нужно чем-то занять руки. Лань Ванцзи наблюдает за ним, обращает внимание на спокойную отстранённость в глазах брата, пока тот думает. — Я был зол, когда мама умерла, — признаётся брат и ставит чашку на стол. Его тон сдержан, улыбка легка, но Лань Ванцзи узнаёт бурлящую воду в его глазах. Опасность шторма. — Я крушил всё, что попадалось под руку, кричал на дядю, пока не сорвал голос. Я всегда был ребёнком, который всегда вёл себя хорошо, но я больше не хотел им быть. Я был зол на то, что её не стало. Я был достаточно взрослым, чтобы понимать, что её не следовало запирать. Если бы мне дали возможность, я бы спалил Облачные Глубины. Он смеётся, горько. Им не нужно представлять, как горел бы их дом, не нужно представлять, какая ненависть терзает обиженные сердца, чтобы создать подобное пламя. — Со временем равновесие вернулось ко мне. Вскоре я понял, что самое важное, что я могу сделать — не только сгореть с ними, но и простить. Я сходил с ума, потому что мама умерла, был в ярости на отца за то, что он запер её, злился на дядю, что он позволил всему этому случиться. Я был так зол, что небеса забрали её у нас, забрали её у тебя. Постепенно гнев угас, как и должен был. Когда злость отступила, я простил судьбу за жестокость. Я смог смотреть на солнце без желания содрать его с неба голыми руками. Я прощал то, что не могло не случиться. Лань Сичэнь моргает, сосредотачиваясь на наблюдающим за ним Лань Ванцзи. Он снова протягивает руку, чтобы коснуться его волос, проводит кончиками пальцев по виску. — В прощении есть благодать, Ванцзи, — шепчет брат, обещание и тайну. — Горе может разорвать тебя на части, но может и собрать тебя заново. Злись. Разорви мир на части голыми руками. Но не позволяй этим невозможным вещам преследовать тебя на каждом шагу. Не нужно ненавидеть мир так сильно, чтобы не научиться прощать его за жестокость. И напряжение в груди Лань Ванцзи, нет, не исчезает, но становится меньше. Расслабляется ровно настолько, чтобы его следующий вдох был лёгким, почти спокойным. Это не делает мир более терпимым, но делает неизбежность менее похожей на бремя и более похожей на путешествие. Лань Ванцзи будет нести память о Вэй Усяне до самого конца, выцветшую по краям и бесконечно лелеемую. Когда-нибудь он научится, как простить людей, кто поднял свои мечи и армии против человека, потерявшегося в горе и отчаянии. Он сможет посмотреть на своих брата и дядю, не чувствуя горького вкуса предательства. Лань Ванцзи проживёт достаточно долгую жизнь в мире без Вэй Усяня, чтобы научиться прощать острые края этого мира, о которые пришлось порезаться Вэй Ину, чтобы стать тем, кем он стал. Однажды он сможет простить Вэй Усяня за то, что он не смог удержать контроль. Простит за то, что не полюбил его в ответ, как Лань Ванцзи этого ни желал. Себя он тоже простит за то, что не смог спасти его. Скоро его затворничество закончится. Его раны заживут, превращаясь в шрамы, пока не перестанут болеть от лёгкого ветерка и изменения температуры. Лань Ванцзи научится жить с ними, отпустит жгучую обиду, которая терзала человека, которого он любил, до самого горького конца. Пройдёт время, и вновь сможет смотреть в лицо этому миру без желания закричать. А-Юань повзрослеет, а этот мир забудет о Вэй Усяне, и ярость отпустит Лань Ванцзи. Он больше не будет чувствовать горький вкус слёз в горле, не будет смотреть на луну и чувствовать сожалений о смехе, который он никогда больше не сможет услышать. Хорошо это или плохо, но Лань Ванцзи будет жить без Вэй Усяня. Он не отыщет прощения в себе ни сегодня, ни завтра. У Лань Ванцзи огромный список несправедливостей, который он должен позволить себе сжечь. А пока он позволит себе гнев, слёзы и печаль. Обещание смутного будущего — свет в бурю, что приведёт его домой. Возможно он покинет Облачные Глубины, когда ему позволят выйти из уединения. Вэй Усянь не выжил, но возможно его доброта смогла. Лань Ванцзи сможет нести её в себе, следуя за хаосом, за своенравными ветрами, он найдёт то лучшее в мире, что заключено в людях, которые подпитывают его бесстрашными улыбками и безусловной храбростью. От этих мыслей не становится лучше незамедлительно, но они дают хоть что-то. Лань Ванцзи не чувствует себя лучше, но думает что может быть скоро сможет. А пока он должен чувствовать себя хуже всех, чтобы однажды оказаться на противоположной стороне. Сейчас он должен горевать, и это должно быть ужасно, а потом… А потом пройдёт время. Времена года сменяют друг друга и, возможно, Лань Ванцзи изменится вместе с ними. Брат наливает ему остывший чай, поднимается холодный ветер, неся с собой непредсказуемый холод и шелест опадающих листьев. Он смотрит на облака и гадает, как этот мир изменится без Вэй Усяня. Станут ли другие люди добрее в мирное время. Не будет ли Лань Ванцзи единственным, кто научится прощать. Об этом ещё слишком рано говорить, но эти мысли не отравляют его беспокойством, как могли бы. Это время — горько-сладкий подарок судьбы, симптом жизни. Лань Ванцзи научится извлекать из него максимальную пользу. Сейчас же он вспоминает, как это — чувствовать. Он позволит себе исцелиться. Он будет играть с А-Юанем, наблюдая, как мальчик улыбается и смеётся. Он найдёт утешение в своей музыке, в песне, которая будет принадлежать только ему. И в дни, подобные этому, когда воспоминания становятся невыносимыми, а горе слишком болезненно отзывается в груди, здесь всегда будет его брат. Брат будет сидеть с ним под солнечными лучами, потягивая чай и позволяя этому миру дышать. Иногда они будут разговаривать, а иногда — нет, просто позволяя себе существовать в мире, который они надеются однажды понять. С его добротой и печалями, которые они надеются однажды принять. В один прекрасный день всё будет прощено. И этого вполне достаточно.